Курс: Учение о душе и метафизике XVIII века - Результаты развития учения о душе в XVIII веке и перспективы его развития в современной философии

Результаты развития учения о душе в XVIII веке и перспективы его развития в современной философии

Подведем итоги эволюции учения о душе в XVIII веке и попытаемся определить дальнейшие перспективы философской психологии.

Первое, что можно четко зафиксировать: философия XVIII века прочно завязана на психологическую проблематику. Можно даже сказать, что во многом она есть философия субъекта. Да и как может быть иначе? Ведь новоевропейская философия поставила во главу угла понятие достоверности. Подлинная достоверность должна иметь характер имманентного убеждения. Разум, стремящийся к подобной достоверности, обязан опираться на собственные силы, т.е. черпать очевидность в самом себе как одной из познавательных способностей души, а не во внешних свидетельствах. Но такая установка неизбежно приводит к “психологическому смещению” любых философских исследований. Со временем (и это время наступает в XVIII веке) приходит понимание, что первопредметом философии должен стать сам первоисточник очевидности, а именно душа в многообразии ее познавательных способностей и одновременной простоте ее сущности.

Так методологические находки и новации Декарта постепенно обрели адекватный предмет для их реализации – душу. Субъективистская методология картезианства переросла в метафизику субъекта (раздвоившуюся усилиями Хр. Вольфа сообразно двоякой возможности стремления к достоверности, а именно на базе опыта или же при помощи разума: эмпирическая и рациональная психология). Отсюда один шаг до понимания психологии как основы и фундамента всех других наук, как “столицы” знания. Подобная мысль высказывалась Юмом и Тетенсом. И тот, и другой внесли серьезный вклад в философию субъекта. Юм применил рациональные доказательства – феноменологические дедукции – для прояснения интроспективных данностей (т.е. ввел их в область эмпирического учения о душе). Это оказалось эффективным инструментом исследования перцептивных форм и позволило ему разрабатывать не только “ментальную географию”, но и своего рода “ментальную спелеологию”, раскрывающую основания обыденных когнитивных “инстинктов” человека.

Кроме того, Юм ясно очертил проблемное поле и новые перспективы философского учения о душе. Тетенс на основе плодотворного объединения идей рациональной и эмпирической психологии предложил неожиданный “исторический” подход к анализу психической деятель-ности, нарисовав цельный и динамичный образ душевной жизни человека.

Но можно было пойти еще дальше установок Юма и Тетенса. Можно было попытаться не только поднять психологию до “столицы наук”, но и возвысить самого субъекта до творца сущего. Пусть даже не сущего самого по себе (трудно решиться отобрать эту функцию у Бога), но хотя бы сущего как мира явлений или же морального мира.

Этот шаг был сделан Кантом. Важно, что в истоках новаторской трансцендентальной программы Канта также лежал синтез идей рациональной и эмпирической психологии. Тезис рациональной психологии, субстанциальности души оказался для него своеобразным “прожектором”, свет от которого вызвал появление “бессознательной тени” способностей души, эксплицируемых в эмпирической психологии.

Именно обнаруженные Кантом бессознательные психические способности выполняют в его системе креативные функции относительно формальных законов мира явлений. Ясно, что созданная Кантом теория сознания и открытые им новые течения в психологии не могли не выплеснуться за пределы осторожной кантовской мысли (напомним, что “критический” Кант отвергает возможность прямого проникновения в сущность души).

Ученики Канта пытались еще более возвысить творческую роль субъекта. Ведь Кант все же настаивает на ограниченности человеческого Я. Он прямо называет свою философию “дуализ-мом”, признавая онтологическое равноправие субъекта и объекта как вещи в себе. В шуме критики, направленной на кантовскую философию, еще при жизни Канта чаще всего слышались голоса, упрекающие философа в непоследовательной трактовке вопроса о существовании вещи в себе. Конечно, некоторые из этих упреков были неточны.

Скажем, афоризм Ф.Г. Якоби (1743–1819) (сформулированный им в работе “О трансценден-тальном идеализме”) “без предпосылки вещи в себе нельзя войти в кантовскую систему, а с ней невозможно там оставаться”, попросту ошибочен (Якоби не понимает разницы между понятием о вещи в себе и тезисом о существовании вещи в себе – без последнего Кант все же, пожалуй, может обойтись; что же касается условий “вхождения” в кантовскую философию, то здесь понятия вещи в себе вообще не нужно).

И тем не менее тенденция очевидна. Достаточно вспомнить об устремлениях К.Л. Рейнгольда или Я.С. Бека. Оба они пытались создать более последовательную, нежели кантовская, систему философии субъекта, базирующуюся на анализе первоначальной способности представления.

Но более всего в этом деле преуспел, конечно, И.Г. Фихте, построивший новый вариант рациональной психологии, т.е. учения о сущности души. Фихте смело бросается в приоткрытые Кантом бездны бессознательного. Он ставит вопрос о возможности сознания, разрываемого противоположностью Я и не-Я. Препятствием их взаимного уничтожения оказывается бессозна-тельная деятельность трансцендентального воображения – конечный пункт фихтевского путе-шествия к основам душевной жизни.

Фихте задает вопрос о том, кому принадлежит эта способность. Конечно, Я. Но почему мы считаем ее побочный продукт, не-Я, чуждым нам? Фихте вынужден различить несколько видов Я. Прежде всего это эмпирическое, или “делимое” Я, Я обыденного опыта. Во-вторых, “интел-лигентное Я” как бесконечная деятельность, расколотая, однако, на сознательный и бессозна-тельный потоки. Бессознательная деятельность лежит в основании возможности сознательной и конечного Я вообще. Третий вид Я – “абсолютное Я” как бесконечная и незамутненная какой-либо раздвоенностью деятельность. Это идеал для “делимого Я”. Стремясь к его реализации (выражающейся в обретении все большей власти над природой), Я становится “практическим Я”. Фихте пытается найти единый источник теоретической и практической деятельности субъекта.

Глубинной основой субъективности оказывается свобода, реализующаяся в первоначальном акте самосознания и постигаемая в интеллектуальной интуиции. Неправильно, однако, считать, что Фихте окончательно обожествляет субъекта.

Человеческое Я не абсолютно. Истоком его деятельности является внешний импульс, исходящий от вещи в себе. Вещь в себе Фихте называет “перводвигателем” Я. Тем самым, он все же остается в рамках кантовской парадигмы. Однако, различия очень велики. От осторожности Канта и его критики рациональной психологии не осталось и следа. Фихте считает, что тайны Я открыты для философа. Чтобы эта позиция не выглядела излишне самонадеянной, Фихте пытался найти ходы к сущности Я из пределов обыденного психического опыта, или эмпирического учения о душе. Он считал, что начав с интроспекции (“фактов сознания”), мы можем незаметно прийти к пониманию необходимости внеопытных основ психической жизни. Однако его эмпирико-психологические опыты представляются все же несколько искусственными.

Ф.В.Й. Шеллинг (1775–1854) делает еще один шаг в направлении обожествления субъекта. Но парадокс в том, что этот шаг на деле приводит к обратным результатам. Похоже, что Фихте исчерпал возможности метафизики субъекта, подошел к самым ее границам. Специфика позиции Шеллинга состоит в том, что он попытался окончательно разделаться с вещью в себе. Это действительно открыло путь к обожествлению Я. Дело, однако, в том, что обожествленный субъект (“абсолютный субъект”) как начало и предмет философии не имеет никакого отношения к психологии. Обожествленный субъект – это Бог. Главной философской наукой у Шеллинга становится не психология, а теология. К тому же, в своей “натурфилософии” Шеллинг отказывается от принципа достоверности изначальных предположений философской системы. Постулируя абсолютного субъекта с его изначальной раздвоенностью, он выдвигает гипотезу, подтверждающуюся последующей дедукцией природы и индивидов.

“Объективистский поворот”, осуществленный Шеллингом, был подхвачен Г.В.Ф. Гегелем (1770–1831) и А. Шопенгауэром (1788–1860). И это несмотря на то, что “Феноменология духа” Гегеля построена по модели “Системы трансцендентального идеализма” Шеллинга, в свою очередь ориентирующейся на субъективистское “наукоучение” Фихте. “Мир как воля и представление” Шопенгауэра тоже начинается как философия субъекта. Но затем Шопенгауэр резко меняет характер своих рассуждений, начиная говорить о безличной мировой воле, лишь постепенно порождающей из своих недр человеческую индивидуальность.

Что же касается Гегеля, то в своей “Энциклопедии философских наук” он нанес сильный удар по субъективным интенциям новоевропейской мысли. Он вписывает психологию в “философию духа”, не придавая ей никакого серьезного значения. Гегель был уверен, что многочисленные попытки философов Нового времени выстроить все здание метафизики на фундаменте психологии ошибочны и противоречат необходимым условиям исходного пункта философских дедукций, а именно требованию непосредственности. Ведь индивидуальное сознание – это уже развитый продукт идеи, содержащий в себе много скрытых опосредований. К тому же Гегель вообще крайне скептически относится к психологическим наработкам новоевропейской мысли. Он уверен, что после аристотелевского “О душе” на эту тему не было сказано ничего стоящего.

Собственные психологические построения Гегеля представляют собой смелую (на словах) попытку дедукции всех психических способностей. Однако, по сути, Гегель просто воспроизводит традиционные психологические учения, “разбавляя” их общими формулами своей спекулятивной философии.

Еще раз подчеркнем, что умаление роли психологии у Гегеля, Шеллинга и Шопенгауэра сопровождалось своеобразной психологизацией бытия. Скажем, онтологические приключения абсолютной идеи у Гегеля (выход из себя в природу ради последующего возвращения к себе) очень напоминают фихтевские схемы работы человеческого сознания, когда противоположение не-Я и Я оказывается необходимым условием осознания Я самого себя.

И тем не менее, философская психология как таковая утратила ведущие позиции в мета-физике начала и середины XIX века Вторичность ее роли отразилась даже в системах, казалось бы выдвигающих ее на первый план, как скажем это случилось с Л. Фейербахом (1804–1872).

Да, он именует свою философию “антропологией”, являющей собой своеобразный вариант философской психологии. Но при этом философская антропология чисто служебна. Поняв природу человека, мы вообще должны отказаться от философии. “Моя философия – говорил Фейербах – в том, чтобы не иметь никакой философии”. Надо жить, а не философствовать. Убеждение Фейербаха разделяют многие его современники. К примеру, С. Керкегор (1813–1855) ставит действительность выше мысли. И что с того, что он называет психологию главной философской наукой? Она имеет исключительно прикладной характер.

Между тем, пусть даже психология играет прикладную роль в философии жизни, к которой с некоторыми оговорками можно причислить и Фейербаха, и Керкегора, но все же с середины XIX века началось обратное движение, и постепенно психология вновь выходит на первый план метафизики. Со временем, и в основном это связано с идеями В. Дильтея (1833–1911) и его различением “описательной” и “объяснительной психологии”, происходит освобождение учения о душе от его прикладной функции.

Философская психология в ее описательной форме вновь мыслится как самоценный фундамент наук о человеке. Отсюда – всего один шаг до феноменологии Э. Гуссерля (1859–1938) как систематической реализации этой идеи. Хотя имелись и боковые пути, к примеру, к “интроспективной” или вообще “научной” психологии, которая сосредоточила свой интерес на каузальном (а не структурном, как философская психология) исследовании душевной жизни – либо с помощью самонаблюдения, либо на основе объективных экспериментов с применением математических методов. Феноменология же Гуссерля оказалась одновременно восстановлением важнейших интуиций новоевропейской философской психологии и их радикальной проблематизацией.

Парадоксально, но проблематизация Гуссерлем перспектив философской психологии была связана с беспроблемностью его феноменологии. С беспроблемностью напрямую связано и отсутствие “института” доказательств и дедукций в методологическом аппарате Гуссерля. Не стоит поэтому удивляться, что многим ученикам Гуссерля стала “неинтересна” остающаяся на долю феноменолога рутинная описательная психологическая работа.

Однако не исключено, что неблагоприятный результат философских усилий Гуссерля не был жестко предопределен. Учет результатов истории философской психологии Нового времени, и прежде всего, метода феноменологических дедукций Юма, а также психологических и антропо-логических идей Тетенса, возможно, мог бы придать динамику старым и вместе с тем весьма актуальным попыткам построения феноменологического учения о душе и человеке вообще.

Эта актуальность особенно очевидна на фоне явного роста интереса к философско-психологическим исследованиям в современной аналитической и пост-феноменологической философии.



Индекс материала
Курс: Учение о душе и метафизике XVIII века
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
Представители немецкой философии: Декарт, Фихте, Кант, Вольф
Влияние разработок британских и французских мыслителей на психологические идеи немецких философов
Обоснование выбора авторов психологических учений XVIII века
ИСТОРИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ФИЛОСОФСКОГО УЧЕНИЯ О ДУШЕ
Психологические “наработки” Декарта
Основные свойства души по Декарту
Другие взгляды о душе философов, споры с Декартом
Идеи Декарта о всесовершенном существе и о множественности способностей души
Трактовка Декартом взаимоотношения души и тела
Философия Дж. Локка о душе
Классификация идей по Дж. Локку. Сходство и различия во взглядах Локка и Декарта
Метафизические взгляды Лейбница
Основы философии Х. Вольфа
Структура философии Х. Вольфа
Соотношения эмпирической и рациональной психологии
Познавательные свойства души
Взаимоотношения души и тела
Чувственная природа человека
Редукция способностей души
Сила души — в способности представления мира
Обоснование возможности взаимодействия души и тела
Д. Юм и его роль в истории философской психологии
Скептицизм Д. Юма и правильная его трактовка
“Наука о человеке” Д. Юма
Задачи “науки о человеческой природе”и возможности их решения
Проблематика рациональной психологии в учении Д. Юма
«Моральная достоверность» по Юму
Некоторые итоги учения Юма о познавательных способностях человека
Место И. Тетенса в развитии философских учений о душе
Анализ достоинств британской и немецкой философии, их влияние на идеи И. Тетенса
Идея Тетенса о возможности гипотетического исследования сущности души
Всеобщая психологии и антропология Тетенса.
Редукционистская программа учения Тетенса о душе
Типы мыслительных отношений между идеями
Познание человеком своего Я
Редукция способностей души
Проблемы “материальных” и “интеллектуальных” идей в человеке
Значение идей Тетенса для последующего развития философии о душе
Эволюция взглядов Канта: два основных периода в их развитии
Докритический период в метафизике Канта
Исследование вопроса о материальности души в докритическом периоде
Анализ кантовских лекций по эмпирической и рациональной психологии
Место психологии в системе наук (по Канту)
Эмпирическая психология в понимании Канта
Анализ способностей души
Способность суждения
Трактовка чувствующего аспекта душевной жизни
Практические способности души
Сущность и перспективы рациональной психологии
«Опровержение» Кантом идеализма
Основные итоги учения Канта о душе
Результаты развития учения о душе в XVIII веке и перспективы его развития в современной философии
Все страницы