Курс: Формирование философской психологии XVIII в - Учение об ощущении и представлении

Учение об ощущении и представлении

Итак, Тетенс открывает основную часть «Философских опытов» анализом способности представления, продолжает – исследованием чувства и мышления. Тетенс начинает не с чувства, или ощущения, генетически предшествующего представлению, а именно с представления потому, что, как он объясняет впоследствии, оно обнаруживает себя несколько более ясно, чем ощущение. Мы, однако, изложим его теорию ощущения и представлений, исходя скорее из логической последовательности. Кроме того, поскольку нет особого смысла проводить резкие границы между всеми указанными изысканиями, можно поступить следующим образом. Сначала мы кратко сформулируем тетенсовскую теорию познавательных способностей в ее общих чертах, а потом постепенно уточним ее отдельные моменты. При этом редукционистские вопросы, согласно рекомендации самого Тетенса, будут пока исключаться из рассмотрения. Цель последующего изложения – в том чтобы, наоборот, максимально ясно представить специфику трех основных познава-тельных способностей. И лишь затем можно будет искать их общие первоисточники в душе.

Если рассуждать «со стороны», то общая тетенсовская схема познавательных способностей человека может быть представлена как отображающая то обстоятельство, что психическая жизнь протекает в мире, в котором, во-первых, имеются вещи, и эти вещи, во-вторых, каким-то образом относятся друг к другу. Кроме того, «протекание» нашей жизни означает ее темпоральный характер. Если человек должен познавать мир, то его когнитивные способности (интеллек-туальные способности, характеризующие воображение и ассоциативное мышление человека) должны подстраиваться под эти основные структурные компоненты сущего. И можно предположить, что каждому из них должна соответствовать своя способность. Так Тетенс фактически и утверждает. Для познания вещей у человека есть чувство, для схватывания феномена темпоральности – способность представления и, наконец, для познания отношений – мышление. Эти способности не изолированны, но взаимодействуют и дополняют друг друга. Исходным моментом когнитивной жизни души является чувство.

Тетенс понимает чувство как непосредственную реакцию души на воздействие, при этом вопрос, откуда происходит воздействие, не так уж важен. Более существенно то, что чувствуемое нами является страдательным состоянием: то, что непосредственно чувствуется, всегда, где можно наблюдать это наше душевное проявление, есть нечто страдательное, некая пассивная модификация души. Иными словами, не мы сами производим эту модификацию. Это, правда, не означает, что чувствующая душа совершенно пассивна. Она противодействует влиянию, и в этом смысле чувство тоже является душевным актом. Но деятельность чувства вторична и вызывается извне. Из этого, кстати говоря, следует, что «мы чувствуем и ощущаем только то, что имеется в настоящем. Объектами чувства могут быть только нынешние изменения, наши наличные состояния».

Наконец, еще одна особенность чувства, по Тетенсу, состоит в том, что оно направлено на «абсолютное», т.е. на субстанциальное или безотносительное в вещах. Абсолютному проти-востоит относительное, не мыслимое помимо идеи некоторого отношения или связи и всегда предполагающее что-то другое. Абсолютное допускает степени, больше и меньше. Мнение о том, что чувство соприкасается именно с абсолютным – принципиальная позиция Тетенса. Абсолютное чувствуется, относительное мыслится: «если же спросят, как же тогда мы познаем отношения, то я отвечу, что они мыслятся, а не чувствуются».

Эта позиция опять же может быть обоснована пониманием чувства как противодействия души каким-либо воздействиям. Действовать на нас может только вещь, отношения сами по себе не действуют, хотя и могут определять специфику этого процесса. Но вещь как таковая, вещь в своей субстанциальности, и есть абсолютное. Так и получается, что мы никогда непосредственно не чувствуем и не ощущаем ничего относительного, никаких отношений и связей вещей; и что непосредственным предметом чувства в вещах вне нас и в нас является исключительно абсолютное. Это – третий характерный признак чувства как особой способности души. Надо уточнить, что противопоставление Тетенсом чувства и мышления не носит безусловного характера. Ведь само мышление, как мы увидим, вырастает из чувства. Так что Тетенс скорее по методическим соображениям вначале стремится максимально обособить их. Тем не менее, он сразу указывает ту разновидность чувства, которая соединит его с мышлением. Речь идет о чувстве отношений, точнее о той его разновидности, которая связана с переходом души от ощущения одного предмета к ощущению другого. Может, правда, показаться, что самим термином «чувство отношений» Тетенс отрицает собственное утверждение, что отношения не могут быть предметами чувства. Он, однако, разъясняет свою позицию. Ощущение многообразного может порождать в душе новые переживания, которые в каком-то смысле соответствуют отношениям этого многообразного, но вместе с тем являются абсолютными модификациями души. Примером такого рода модификаций являются эстетические переживания. Нечто подобное возникает и при переходе от одного ощущения к другому. В самом деле, осуществляя этот переход, душа меняет направление своей деятельности, и это изменение отражается в каком-то новом чувстве, а именно, «чувстве изменения».

По указанным выше соображениям Тетенсу было очень важно подтвердить существование чувства изменения или перехода. Для этого он поставил изощренный психологический эксперимент: «я находил два представления ощущения, настолько мало связанные с другими моими идеями, как это только возможно. Я брал, к примеру, две арабские буквы, отстоящие друг от друга в ряду, и сравнивал их друг с другом. Всякий раз обнаруживалось, что я не только получал особое впечатление от каждого из этих символов, но также что-то особо чувствовал в себе, переводя глаза от одного к другому. Это чувство перехода я впервые заметил только тогда, когда уже до этого несколько раз сменил в себе сами чувственные впечатления. Между обоими впечатлениями, следование друг за другом которых я допускал, не задерживаясь на промежуточных буквах, я всякий раз чувствовал некое изменение направленности чувства; и это изменение я чувствовал тем же способом, как я чувствую какое-либо другое внутреннее впечатление, возникающее посредством чувств. Чем больше последующее представление отличалось от предыдущего, тем сильнее и полнее было чувство этой модификации. Если для эксперимента берутся подобные безразличные ощущения, как я это сделал здесь, то преимущество состоит в том, что воображение не без труда вклинивает посторонние образы и мешает наблюдению. С другой стороны, однако, при этом имеется определенное неудобство, поскольку надо в большей степени самостоятельно напрягать способность представления и прилагать большие старания, так как воображение всегда ленится удерживать в себе наличные представления, никак не связанные с другими рядами его идей».

Ясно, что чувство изменения не может возникнуть, если душа не удерживает предшест-вующие ощущения. Но в таком случае они в той или иной степени утрачивают качества ощущений и превращаются в представления, ментальные образы ощущений. Развивая эту тему, Тетенс утверждает, что представления, во-первых, удерживаются, во-вторых, воспроиз-водятся и, наконец, обрабатываются душой. Соответственно, способность представления разветвляется на способности принимать представления, вновь извлекать и преобразовывать их, на способность перцепции, силу воображения и образную способность фантазии. Особую роль играет первая из них. Ведь именно благодаря ей ощущения оставляют следы в нас, и эти оставшиеся в нас от наших модификаций и вновь извлекаемые и разворачиваемые имеющейся в нас способностью следы и есть представления как таковые. Они модификации, которые отображают что-то другое, и, присутствуя, позволяют нам видеть и познавать не столько их самих, сколько их предметы.

В этой концепции представлений есть один важный момент, который надо сразу же прояснить. Дело в том, что представления, как и вообще любые актуальные модификации души, имеются в нас в настоящем, а выше утверждалось, что с настоящим работает чувство, а не какая-то другая способность. Как же избежать смешения ощущений и представлений? Тетенс решает эту трудность следующим образом. Любое наличное состояние, утверждает он, действительно сопровождается ощущением. Соответственно, представляя нечто, мы что-то ощущаем, мы ощущаем и идеи… мы вспоминаем испытанное удовольствие и ощущаем это воспоминание. Но это не размывает границы между ощущениями и представлениями. Представляя, к примеру, что-то прошлое, мы и правда ощущаем, но ощущаем именно наличное представление прошлого, а не саму представляющуюся прошлую вещь. Иначе говоря, среди наличных, а значит, чувствуемых модификаций души имеются такие, которые непосредственно ни к чему не отсылают, и такие, которые отсылают к самим себе в качестве состояний первого рода, имеющих место в прошлом, будущем или квазинастоящем. Когда мы ощущаем такие душевные модификации, то говорим, что в их порождении участвует не только чувство, но и способность представления. Та же ситуация с мыслями, которые тоже могут быть объектами внутреннего чувства.

В общем, складывается такая картина. Душевные модификации могут вызываться как внешними объектами, так и различными способностями души. Момент аффицирования или самоаффицирования и есть момент чувствования. Но в том, что ощущается душой, помимо прочего, содержится и отпечаток производящей его причины. В случае чувствуемых результатов деятельности способности представления, этот отпечаток состоит в своеобразной саморефе-рентности ощущаемого, так как главная особенность действия способности представления заключается в удержании следов впечатлений и их воспроизведении в качестве таковых, т.е.
с непосредственной отсылкой к прошлому, которую можно затем преобразовать в интенцию будущего или даже гипотетического настоящего.

И теперь можно более подробно обсудить компоненты деятельности способности представления, начав именно с перципирования1, т.е. с удержания следов впечатлений. Тетенс пытается доказать, что то, что мы обычно называем ощущениями, т.е. модификациями чувства, в действительности является первичным продуктом способности представления, или пост-ощущениями, как он называет их, судя по всему заимствуя этот термин у известного эклектика Ю.Хр. Хеннингса из его «Истории душ».

Мнение о том, что мы имеем дело не с ощущениями, а с постощущениями может показаться странным. Но Тетенс разъясняет свою позицию. Ощущения как таковые, конечно, существуют. Но, что для того чтобы назвать какую-то душевную модификацию ощущением, недостаточно просто чувствовать ее. Надо еще замечать, осознавать эту модификацию. Но осознание предполагает деятельность мышления, рефлексию. И момент рефлексии падает на момент пост-ощущения, поскольку восприятие и осознанное ощущение происходит не во время первого возникающего извне впечатления, когда мы еще заняты тем, чтобы принимать и чувствовать внешнюю модификацию.

Чуть дальше Тетенс развивает эту мысль следующим образом: в момент, когда мы ощущаем, мы претерпеваем и противодействуем в чувстве. Но в постощущении больше ничего не принимается и не противодействует, а лишь удерживается уже произведенное. И поэтому именно тогда душа со своей рефлективной способностью может более свободно заняться образом. Приведенные высказывания Тетенса, на первый взгляд, содержат три неявных допущения: 1) душа не может осуществлять двух или более деятельностей сразу, 2) «принятие» (annehmen) представлений в душу – не то же самое, что их «восприятие», (gewahrnehmen) или осознание, и, наконец, 3) удержание представлений не требует даже такой деятельности, какая имеется в противодействии чувств при ощущении. Кажется, что лишь при признании всех этих тезисов он может говорить, что мы осознаем не сами ощущения, а лишь их следы, постощущения и, соответственно, может интегрировать в процесс ощущения способность представления. Реально, однако, Тетенс занимает несколько иную позицию, особенно по первому вопросу. Хотя под влиянием швейцарского философа Жан-Бернарда Мериана (1723–1807) он и в самом деле утверждает, что душа не может выполнять одновременно нескольких действий, но при этом имеется в виду деятельность одного и того же рода, к примеру, мышление. Нельзя одновременно мыслить что-то и мыслить о том, что мыслишь, сознавать вещь и сознавать ее осознание: когда мы сознаем какую-либо вещь, когда мы рефлектируем о ней и направляем на нее деятельность нашего мышления, мы не думаем о том, что мыслим. Мы не сознаем, что мы сознаем вещь, а именно, первого нет в тот момент, когда есть второе. О нашей собственной рефлексии мы не рефлектируем в тот самый момент, в который мы заняты с ней предметом. Причина в том, что «когда мыслящая сила души занята сознанием, различением, размышлением об имеющейся перед ней идее, то она уже деятельна как сила мышления и действует главным образом в одном определенном направлении». И если бы теперь в тот же самый момент она должна была бы рефлектировать и об этой ее деятельности, то она должна была бы делать ту же самую работу одновременно и по отношению к этой деятельности. Но может ли она, – продолжает Тетенс, – раскалывать свою способность сознания и одной ее частью действовать с идеей вещи, а другой одновременно – с осуществляемым ею применением своей способности? В таком случае она должна была бы делать даже больше, чем сразу обращать внимание на две вещи. Это как-то еще можно сделать, но когда она направляет свое внимание и способность восприятия на некую идею, как в таком случае она собирается одновременно направить их на свое собственное внимание и свое собственное восприятие?

Однако если речь идет о разных деятельностях души, какими кажутся ощущение и восприятие, то Тетенс в действительности не отрицает, что душа может одновременно производить несколько действий сразу. Наоборот, по его словам, душа постоянно деятельна более чем одной своей стороной и более чем одной способностью, и опыт этому не противоречит. Она даже может работать одновременно всеми ее различными способностями. Правда и здесь, добавляет Тетенс, имеется «естественное ограничение». Оно состоит в том, что душа не может проявлять все эти многообразные способности в равной степени. Одно дело мешает другому и ограничивает его. В один момент времени предприниматься и проводиться может заметным образом только что-то одно.

Можно предположить, что упомянутое Тетенсом ограничение как раз и помогает ему согласовать тезис о возможности многообразной одновременной деятельности души с положением о том, что в момент ощущения мы не можем рефлектировать о нем. В самом деле, обе деятельности должны быть достаточно интенсивными, а это невозможно. А вот удержание изначального впечатления в виде постощущения, как кажется, не требует таких усилий от души, происходит естественно и незаметно. Правда, в другом месте, а именно, в девятом «Опыте», Тетенс давал понять, что удержание представлений требует большей «самодеятельности» души, чем принятие ощущений. Так что возникают сомнения относительно непротиворечивости всей его конструкции. Представляется, однако, что эти сомнения можно отвести, отметив, что если говорить не о степени самодеятельности, а об интенсивности деятельности вообще, то чувство все же может превосходить перципирование, пусть его активность и имеет опосредованный, реактивный характер. При такой, по-видимому, вполне законной интерпретации выходит, что для восприятия и впрямь лучше подходит момент постощущения, а не ощущения.

И все же эти доводы не очень убедительны. В самом деле, почему Тетенс решил, что душа не может одномоментно выполнять разные действия с равной интенсивностью? Если это просто априорное предположение, то по какой причине мы должны соглашаться с ним? А если это эмпирическое обобщение, то сам же Тетенс признает, что полной индукции здесь не получается. Известны примеры, когда люди одновременно делали разные вещи и интенсивность их действий была весьма высокой. Никто не спорит, что такие случаи бывают нечасто. Но дело не в этом, а в том, что если возможны исключения, то почему бы не предположить, что таким исключением является и восприятие в тандеме с ощущением. И тогда окажется, что восприятие приходится или может приходиться не на момент постощущения, а на момент ощущения, и теория Тетенса полностью разваливается. Единственный, как кажется, способ отвести это возражение – сказать, что ощущение и восприятие – не разнородные, а однородные действия. Тогда они действительно не могут осуществляться в одно и то же время. Однако здесь нас поджидает другая трудность. Если они так однородны, то почему бы не допустить, что это вообще одно и то же действие? И при этом вновь окажется, что восприятие приходится именно на момент ощущения.

К этому добавляется и еще одна проблема. Тетенс говорит, что со всякой актуальной модификацией души связано чувство. Но пост-ощущение, на которое направлена рефлексия, или сознание, тоже актуально присутствует в душе. Значит, чувство должно быть и здесь. Однако ранее цитировалось высказывание Тетенса, что момент рефлексии падает на постощущение потому, что она не может совмещаться с чувством. И раз чувство есть и в момент постощущения, то кажется, что проблема просто воспроизводится на новом уровне. Можно, конечно, попробовать сказать, что чувство в постощущении направлено не на то, на что направлена рефлексия, а именно что оно направлено на акт перципирования и рефлексии, а не на предмет рефлексии. Но чтобы этот довод действовал, надо по меньшей мере показать, почему в данном случае различие предметов чувства и рефлексии имеет принципиальную важность.

К счастью для Тетенса, имеется возможность разом разрешить все эти трудности – и он не упускает ее. Речь идет о возможности трактовать ощущение и восприятие как проявление деятельности одной и той же силы, но в ее разных фазах. Лучше всего проиллюстрировать эту мысль метафорой, которую часто использует и сам Тетенс. Представим себе пружину. На нее оказывается воздействие извне, она сжимается. Это – аналог ощущения. Потом мы отпускаем ее, она разжимается. Этому соответствует восприятие. Понятно, что пружина не может разжиматься в тот момент, когда она сжимается. Так и восприятие не может происходить в момент ощущения. Образ действительно наглядный, надо лишь объяснить, какое основание мы имеем для того, чтобы проводить аналогию между пружиной и душой. Но это мы обсудим позже. Пока же просто констатируем, что Тетенс различает принятие ощущений и их восприятие. Способность принятия ощущений, или «способность схватывания», это, собственно, и есть чувство, активное лишь постольку, поскольку оно противодействует какому-то воздействию. Реактивность чувства как раз и выливается в деятельность вбирания ощущений. Она естественно перетекает в деятельность удержания полученных представлений, т.е. в перципирование. Восприятие же предполагает самоотталкивание души к представлениям. Таким образом, тетенсовская теория взаимодействия восприятия и ощущения по крайней мере может быть когерентной. Впрочем, все это пока не выходит за пределы чистых предположений. Чтобы показать, что данная схема отображает реальное положение дел, Тетенс должен последовательно обосновать все ее части.

И начинать надо с постощущений, точнее с того, чтобы убедиться в их существовании. Тетенс так и поступает. Он убежден, что их наличие можно подтвердить на опыте. Самый простой способ сделать это – обратить внимание на такой, к примеру, факт, что вращающийся раскаленный уголь при определенной скорости вращения начинает восприниматься как огненное кольцо. Результат этого, по выражению А. Такера, «философского эксперимента» и одновременно самой обычной детской забавы того времени можно объяснить лишь тем, что ощущения, произведенные светящимся телом, не успевают исчезнуть из сознания до нового появления предмета в данной точке. Поэтому кажется, что он и не покидал ее, а поскольку это верно относительно всех точек окружности, то возникает видимость того, что перед нами светящееся кольцо. Этот эксперимент со зрением Тетенс переносит и на другие органы чувств, пытаясь показать существование пост-ощущений слуха, осязания и т.д. Для большей убедительности он замечает, что можно измерить длительность постощущений в актуальном поле восприятия. Если брать те из них, «которые исчезают быстрее всего, но все же достаточно сильны, чтобы оказаться воспринятыми» то зрительные постощущения длятся «от 6 до 7 терций1, слуховые постощущения – лишь 5 терций, и еще меньше тактильные постощущения». Тетенс, как мы видим, оговаривает условия измерений, что лишний раз свидетельствует о зрелости его научных методов и понимании им проблемы вариативности психологических соотношений, хорошо известной современным экспери-ментальным психологам. Он берет не первые попавшиеся ощущения, а ощущения определенной интенсивности, по сути формулируя закон прямой зависимости длительности постощущения от силы ощущения. Тетенс даже терминологически выделяет постощущения, получающиеся в результате более живого ощущения, когда мы, к примеру, смотрим на солнце, а потом закрываем глаза и видим его след. Он называет их постощущениями второй степени. Сейчас принято также различать «позитивные» и «негативные» постощущения. Первые сохраняют качества оригинальных ощущений, вторые же являются аналогами фотографических негативов. Но и их различие известно Тетенсу. Вообще же термин «пост-ощущение», широко употребляется в психологической литературе наших дней, хотя еще большее распространение получил термин «остаточный образ», так как справедливо отмечается, что этот феномен обычно исследуется на материале зрительных ощущений. И можно встретить утверждение, что «теория остаточных образов», которая связана с учением о так называемой «инерции зрения», известной еще Аристотелю, была тем не менее впервые научно задокументирована» английским ученым
П.М. Роджитом в 1824 году[2]. Роджит действительно провел ряд экспериментов с движущимися предметами, в том числе с быстро вращающимся ярким объектом. Но Тетенс не менее четко излагает результаты своих исследований. В примечании к пассажу, в котором он приводит конкретные данные о длительности постощущений, он, правда, говорит, что дополнительная информация» о «поставленных мной на эту тему опытов… здесь, однако, ни к чему».
В дальнейшем Тетенс, однако, раскрывает детали своих экспериментов с тактильными и другими постощущениями. К примеру, он брал «колесико» и раскручивал его, касаясь его спицы. При определенной скорости вращения ощущение касания становилось непрерывным. И чтобы установить длительность остаточных ощущений осязания, оставалось лишь определить время полного обращения колеса. В итоге Тетенс установил, что тактильные постощущения длятся примерно 2, 5 тц. По тому же принципу можно поставить эксперимент с постощущениями слуха и зрения, и он, несомненно, сделал это.

Существует мнение, что именно Тетенс впервые получил конкретные математические данные, характеризующие протекание психических феноменов. Однако еще в «Общей теории мышления и ощущения», вышедшей за год до «Философских опытов» и неучтенной Тетенсом, автор этого трактата И.А. Эберхард замечает, что из наблюдений известно, что мгновенное впечатление видимого объекта длится в глазу восемь терций. Фраза из наблюдений известно наводит на мысль, что Эберхард не сам проводил измерения. Это впечатление усиливается тем, что он неуверенно рассказывает об условиях эксперимента, рассуждая о таком вращении раскаленного угля, чтобы он оставался в одной точке меньше, чем эти восемь терций. В этом случае, по его мнению, мы увидим огненный круг. В действительности для возникновения феномена иллюзорной окружности требуется, чтобы уголь проходил всю окружность не более чем за установленное время. Такие ошибки могут быть, к примеру, следствием невнимательного чтения. А Эберхарду было что почитать. К. Рамул (Ramul, 1963) показал, что эксперименты по измерению длительности остаточных образов в XVIII веке проводились целым рядом ученых – И.А. Зегнером, П. Мушенбреком и др.

Но среди них долгое время не было психологов. Однако в середине 70-х годов, как мы видим на примере Тетенса и Эберхарда, происходит явный рост их интереса к данной проблеме. Причины этого можно понять при учете того обстоятельства, что мнение о сохранении остаточных образов вовсе не было общепризнанным среди германских философов. Конечно, еще до 70-х годов его разделяли многие авторы, знакомые с идеями Ньютона, и, скажем, И.Г. Ламберт определенно говорил об этом в §§ 833–834 своей «Фотометрии» (Photometria, 1760). Соглашался с этим и И.Г.Г. Федер в своем компендии философских наук 1770 года. С другой стороны, не менее влиятельный автор, И.Г. Зульцер, еще в начале 70-х годов в немецком сборнике своих работ, опубликованных ранее на французском языке, оспаривал это учение. Но в середине семидесятых годов у теории остаточных образов появилось много новых защитников. Показательно в этом смысле, что И.Г. Кампе, работа которого «Ощутительная и познавательная способности души» вышла в том же 1776 году, что и трактат Эберхарда, соглашаясь с распространенным суждением о дискретности внешних воздействий на душу, тем не менее решительно спорит с тезисом Зульцера, что перцепции души должны быть совершенно параллельны последовательности внешних впечатлений.

Кампе, правда, ничего не говорит об измерении длительности постощущений. Вместе с тем он выдвигает априорный аргумент, основанный на лейбницевском принципе непрерывности, из которого следует, что ощущение должно исчезать не сразу, а постепенно. Главное, однако, что Кампе объясняет, почему не все готовы разделить подобное мнение. Это происходит из-за опасения, что придется отказаться от теории нервов как полых трубочек и принять, что они похожи на вибрирующие струны. Но ведь эта теория совсем не обязательна, продолжает Кампе. Можно принимать данную концепцию, сохраняя верность теории трубочек, так как находящиеся в них «духи» могут «осциллировать», колебаться, словно маятник1.

Рассуждения о маятникообразных колебаниях содержимого нервов естественно заставляют вспомнить о теории вибраций Д. Гартли. Говоря о Гартли, Кампе, правда, ссылается на краткое изложение его теории вибраций А. Такером2. Между тем, уже через год после появления немецкого перевода психологической части трактата Такера, в 1772–1773 гг., выходит в свет сокра-щенный перевод самих «Размышлений о человеке» Гартли с комментариями Г.А. Писториуса, а в 1775 году Дж. Пристли переиздает оригинальный текст первой, психологической части этой книги.

Рассказывая об «огненном» эксперименте Ньютона, в первой главе «Размышлений» Гартли упоминал и о другом опыте Ньютона из «Оптики». Ньютон писал, что если прижать пальцем уголок глаза, а потом повернуть его в противоположную сторону, то можно увидеть радужное пятно, которое сохраняется в сознании примерно секунду. И. Гартли, не учитывая различия пост-ощущений первой и второй степени, решил обобщить этот частный вывод Ньютона, трактуя его таким образом, будто он выражает остаточную длительность любого зрительного ощущения вообще: «Итак, такое ощущение продолжает существовать в уме примерно секунду после прекращения действия его причины».

Итак, Гартли не только заявляет о сохранении остаточных образов, но и выражает время их существования в числовой форме. Эти суждения Гартли и могли повлиять на интерес немецких психологов к проблеме постощущений и измерения их длительности. Подтверждением этих тезисов является то, что именно на Гартли (в публикации 1775 года) при обсуждении темы остаточных образов ссылался М. Хиссман в «Психологических опытах» (1777). О работе Гартли знали и Эберхард с Тетенсом. При ознакомлении с ней у Тетенса могли возникнуть сомнения в корректности данных Гартли, которые и подтвердила проверка. В большинстве случаев зрительные ощущения гораздо быстрее исчезают из души, хотя результаты, приводимые Тетенсом и тем более Эберхардом, все равно завышены.

Одним словом, интерес немецких психологов к измерению длительности остаточных образов был, вероятно, все же инициирован Гартли, хотя ни Гартли, ни Эберхард или Тетенс не были первыми, кто сообщил о результатах. Первым был, видимо, Ньютон, хотя его данные не были следствием точных экспериментов.

Впрочем, если говорить об измерении остаточной длительности тактильных постощущений, то Тетенс точно одним из первых проделал соответствующие опыты. Хотя для него была важнее сама возможность показать существование постощущений. На этой основе Тетенс мог бы продолжать возведение доказательной базы своей теории психических способностей. Однако он наталкивается на трудность, которую открыто признает и которая отчасти возвращает его в исходное состояние. Суть теории постощущений в том, что после прекращения внешнего воздействия душа какое-то время удерживает полученные впечатления. Но Тетенс отмечает, что это утверждение шире непосредственно наблюдаемого феномена и содержит некоторые метафизические допущения. Дело в том, что остаточный образ ощущения можно трактовать как подлинное ощущение, если перевести анализ в физиологическую плоскость. Воздействие на душу происходит через нервы. Поскольку нервы не сразу возвращаются в спокойное состояние, они какое-то время продолжают передавать воздействие душе, которая ощущает его точно так же, как в момент контакта предмета с органами чувств. От души при этом не требуется самостоятельно удерживать постощущения. Собственно, никаких постощущений тут и не остается. Эту теорию Тетенс атрибутирует Бонне и сообщает, что вынужден отложить окончательное решение.

Однако нельзя говорить, что его анализ постощущений вообще заканчивается ничем. Он недостаточен для выяснения степени самодеятельности души в удержании ощущений, но зато демонстрирует существование континуальной, а не сконструированной из элементов прошлых ощущений темпоральной среды психических состояний. Это означает, что в душе может одновременно наличествовать ряд ощущений или представлений, причем совсем не обязательно в качестве постощущений. Реальное восприятие последовательности душевных состояний действительно предполагает удерживание прошлых состояний, но не в виде постощущений, а в качестве истинных представлений, лишь отсылающих к постощущениям. Но в любом случае можно непосредственно чувствовать последовательность ощущений и переход от одного к другому.

И теперь очевидно, что это «чувство перехода» имеет не первоначальный характер, а базируется на ощущениях, точнее на взаимодействии чувства и способности представления. Функции последней, однако, не ограничиваются удержанием следов ощущений. После того, как эти следы выходят из сферы актуального восприятия, их тем не менее можно воспроизводить. Тетенс, следуя Вольфу, утверждает, что воспроизведение происходит по закону вызывания целого образа его частью. Понятно, что этот вольфовский закон можно свести к принципу ассоциации идей по сходству или смежности. И, исходя из сказанного, логично предположить, что Тетенс присоединяется к тем психологам XVIII века, которые рассматривали ассоциацию в качестве одного из важнейших законов душевной жизни.

С одной стороны, это так. Тетенс признает ассоциацию основным законом репродуктивного воображения. В то же время он показывает неполноту этого закона и выступает против попыток трактовать ассоциацию как универсальный принцип смены представлений вообще. А такие попытки действительно предпринимались. Можно вспомнить, к примеру, что Юм сравнивал ассоциацию с гравитацией ментального мира. Еще более решительно о фундаментальной роли ассоциации заявил Гартли, а Пристли облек его идеи в четкие формулировки, объявив в «Теории челове-ческого духа Гартли» (1775), т.е. во вступительных эссе, предварявших его издание первой части «Размышлений о человеке» Гартли, что ассоциация «объясняет все явления человеческого духа».

Как можно судить уже по вводной части «Философских опытов», Тетенс хорошо знал вышеупомянутую работу Пристли. И он счел необходимым выступить с критикой его расширительного толкования ассоциации. Не мог он обойти вниманием и попытку Гартли и Пристли привязать ассоциацию к конкретным физиологическим механизмам. Тетенс показывает, что всегда можно выдвинуть альтернативную теорию, а это значит, что вибрационная модель ассоциации имеет произвольный характер. Можно, правда, попытаться уйти от чистой гипотетичности, сохранив физиологические акценты. Но в таком случае придется ограничиться самыми общими рассуждениями о «материальных идеях», «органических ассоциациях» и т.п. Тетенс вовсе не отрицает их существование. Но объяснительный потенциал таких построений весьма невелик. Как правило, они являются нечеткими отражениями чисто психологических анализов, сформулированными к тому же на необычном языке.

Впрочем, основные претензии Тетенса связаны даже не с физиологической, а с редукционистской частью ассоциативной психологии, которую, кстати, сам Гартли был готов защищать независимо от теории вибраций. Прежде всего, Тетенс не разделяет восторгов Пристли по поводу оригинальности Гартли. Он уверен, что в концепции последнего нет ничего принципиально нового. Подобная программа уже была реализована «в вольфовской психологии». Тетенс упрекает Пристли, что он не знал об этом, «иначе он не отказал бы в похвалах, которые он так щедро раздает системе Гартли, а именно, утверждая, что в моральный мир ею вводится столь же простой, всеобщий и еще более плодотворный принцип, чем ньютоновским притяжением – в телесный мир, также и системе немецкого философа». Все различие между Гартли и Вольфом состоит в том, что Гартли называет идеи вибрациями в нервах и помещает их, как и Бонне, в органы мозга, тогда как Вольф считал идеи» модификациями самой души». И «несомненно, – продолжает Тетенс, – что сила представления в системе последнего является столь же простым и далеко простирающимся принципом, как ассоциация идей у Гартли, и подобным же образом может прилагаться к психологическим наблюдениям. Нужно лишь поменять язык и выражения, и объяснение из одной системы перейдет в объяснение другой. Главное, однако, что гартлиевская программа, которую можно назвать программой ассоциативной редукции, не достигает поставленной цели. Принцип ассоциации не может быть всеобщим законом психических явлений: он и на самом деле является важным и плодотворным основоположением, хотя и оказывается не совсем тем, за что его принимали некоторые. Не стоит преувеличивать его значение, так же как не надо видеть в простом человеке чудовищного великана.

Прежде чем доказать завышенность претензий ассоцианистов, Тетенс озвучивает сам закон ассоциации, который, по их мнению, является универсальным принципом смены душевных представлений; при этом он старается максимально сблизиться с дефинициями Пристли: если душа от представления А, которое налично в ней в данный момент, непосредственно переходит в следующий момент к другому, В, и это последнее не привносится из ощущения, то поводом к тому, что следует именно В, является либо то, что оба были раньше весьма тесно связаны друг с другом в наших ощущениях или представлениях, либо их сходство друг с другом в определенном отношении. Отметим, что Тетенс не пытается упростить задачу критики тезиса о всеобъемлющей роли ассоциации. Он сразу исключает из сферы действия закона ассоциации данные внешнего и внутреннего чувства, которые, очевидно, разрывают ассоциативные связи. Речь идет только о представлениях. С представлениями работает репродуктивное воображение, фантазия и мышление.
И Тетенс показывает, что ни фантазия, ни мышление не покрываются законом ассоциации. В самом деле, из формулировки закона ассоциации следует, что смена душевных состояний всегда происходит по принципу перехода от одного состояния к другому, уже имевшемуся в душе. Ассоциация не может порождать новых представлений. Между тем, фантазия создает новые представления из тех, которые имеются в наличии и, следовательно, формирует новые объединительные пункты, новые связи и новые ряды. Похожая картина с мышлением. Мышление открывает ранее не замечавшиеся новые отношения и связи, новые сходства, новые сосуществования и новые зависимости, и подобным образом создает новые коммуникационные каналы между идеями, прокладывая путь для ассоциаций.

Итак, как фантазия, так и мышление в состоянии связывать представления, которые ранее не сосуществовали в душе и не имели явного сходства. Это соединение, конечно, тоже можно назвать ассоциацией, но подобные «самодеятельные ассоциации» отличны от ассоциаций воображения.

Тема отношения мышления и ассоциативного воображения настолько важна, что Тетенс еще раз обращается к ней в седьмом «Опыте». Кстати, она имеет прямое отношение к знаменитой проблеме психологизма. Суть ее в том, чтобы понять, надо ли проводить различие между реальными фактами сознания и идеальными значениями и сводить последние к первым1. Сторонники антипсихологизма считают, что логические законы и «понятия» не зависят от устройства человеческой психики и вообще от существования человека и других мыслящих существ. Эта тема широко обсуждалась в XIX и начале XX века, особенно в связи с работами
Б. Больцано, Г. Фреге и Э. Гуссерля, но, как уже отмечалось в главе о Юме, она присутствует и в XVIII столетии, хотя четкие формулировки встречаются довольно редко.

Тетенс был одним из первых мыслителей, подробно высказавшихся по этому поводу – как раз в связи с проблемой отношения ассоциаций и мышления, точнее, одной из главных его операций – умозаключения. Что такое умозаключение? Последовательное движение мысли от посылок к выводу, в процессе которого происходит определенная комбинация идей. Но за сочетание идей отвечают законы ассоциации. Нельзя ли, исходя из сказанного, трактовать умозаключение как ассоциативный процесс? Заметим, что попытка подобного истолкования, предпринимавшаяся, к примеру, Пристли и позже Д. Стюартом, а также И.Хр. Лоссием в известной Тетенсу работе «Физические причины истинного» (1774), непременно приведет к психологизму. Ассоциация любых идей основана на первоначальной данности их предметов в опыте, а опыт изменчив. Соответственно, тот вывод, который сегодня ассоциируется с данными посылками, завтра может обернуться чем-то совершенно иным и даже противоположным. Всеобщая форма умозаключений, выражающаяся законом тождества и считающаяся противниками психологизма независимой от любых субъективных обстоятельств, приобретает относительный и случайный характер. Тетенс чувствует эту опасность и пытается отвести ее. «Не ясно ли, – пишет он, – что выведение одной истины из другой, составление выводов и заключений есть связывание идей, сущностно отличное от ассоциации в воображении?». Чтобы подчеркнуть это отличие, он предлагает задуматься над тем, что ассоциативный ход мыслей часто прерывается разными обстоятельствами и являет собой случайный ряд событий, что никак не согласуется с тем, что следствие с необходимостью вытекает из посылок.

Итак, надо признать самостоятельность и априорность логических законов. Но проблема еще не решена. Все дело в том, как трактовать заложенную в этих законах необходимость. Не могут ли логические формы мышления все же вытекать из особенностей нашей человеческой природы? Мы не можем мыслить иначе, как только сообразно им. Но, возможно, есть существа, которые в состоянии это сделать. Тогда, к примеру, закон противоречия нельзя считать в полной мере объективным. Предельная ситуация – подвластно ли противоречие Богу? Если проявить в этом вопросе нерешительность, психологизм окажется непобедимым.

В седьмом «Опыте» Тетенс пытается решить все эти проблемы. Прежде всего он классифицирует возможные статусы существования логических законов, используя в качестве примера закон противоречия. Он выделяет три варианта. В первом случае мы просто констатируем, что, к примеру, не можем «ни представлять, ни мыслить четырехугольный круг» или, в общем случае, положение «А есть не-А». Во втором – мы утверждаем, что «четырех-угольный круг», или вообще положение «А есть не-А», вовсе не мыслимо, вне всяких ограничений, и не может представляться и мыслиться никакой способностью мышления». Наконец, в третьем случае добавляется, что «подобная немыслимая, или противоречивая, вещь не является действительным объектом, чувственной вещью и не может ни быть, ни стать ею. Она объективно невозможна».

Первое положение – опытный факт. С ним, полагает Тетенс, не спорит никто. Второе и третье – постулаты. Но именно они, особенно третий, вытекающий из второго, «метафизический» постулат, должны решить судьбу тех «странных людей, которые в конце шестнадцатого и в начале семнадцатого века… утверждали, что и подлинные противоречия должны были бы считаться нами истинами, если бы их откровение было дано в Библии». Субъективная немыслимость, считали они, не означает объективной невозможности.

Правы ли они? Можно ли ответить им? Тетенс находит простой ответ, который проясняет не только его позицию, но и, как представляется, не вполне законные истоки самой проблемы психологизма. Он говорит, что рассудок, мыслящий противоречие, столь же непредставим для нас, как и само противоречие. Сам подобный рассудок для человеческого рассудка – то же самое, что четырехугольный круг. Иными словами, полагать, что выражение “А есть не-А” есть нечто мыслимое каким-то другим рассудком, значит отрицать закон противоречия. Стало быть, то, что этот закон мышления есть закон не только нашего, но и всякого другого рассудка, и что принцип противоречия есть объективный принцип, столь же достоверно, как и то, что сам он есть истинный принцип. Что может быть более достоверным?». При такой однозначности высказываний Тетенса трудно понять М. Дессуара (Dessoir, 1902), считавшего, что тот еще в большей степени, чем Кант, путается в сетях психологизма.

Позиция Тетенса совершенно недвусмысленна. Другое дело, что она заключает в себе некий круг. По Тетенсу выходит, что истоком нашей уверенности в объективности логических законов в конечном счете оказывается все же субъективная немыслимость обратного им. Иными словами, Тетенс показывает, что из субъективного убеждения в истинности логических законов должна вытекать вера в их объективность. Психологизм поэтому непоследователен. Однако и антипсихологисты не имеют больших оснований для радости, поскольку мнение об объективности этих законов основано все же на субъективном убеждении. Поэтому можно сказать, что реальным итогом исследований Тетенса является указание на то, что сам вопрос о психологизме заключает в себе псевдопроблему. Решение, которое он предлагает, не может удовлетворить ни сторонника, ни противника объективности логических законов. И при этом неясно, как его убедительно оспорить. Так что проблема психологизма была отчасти решена Тетенсом еще до ее «официальной» постановки в XIX веке.

Специфика тетенсовской трактовки мышления еще будет предметом особого рассмотрения в одном из следующих параграфов. Пока важно было зафиксировать несводимость мышления к ассоциативному воображению. Поскольку душевные способности действуют в неразрывной связи друг с другом и каждая из них следует своим правилам, становится практически невозможно найти случаи, когда смена душевных состояний происходит по закону ассоциации. Так что если продолжать настаивать, что он является фундаментальным законом смены психических явлений, для него придется допускать такое количество исключений, что они, полагает Тетенс, неизбежно сами станут правилом, сводя этот закон на уровень исключения.

На этом, однако, трудности ассоцианизма не заканчиваются. Проблема в том, что даже если взять идеальный вариант изолированного действия репродуктивного воображения, то попытка объяснить последовательность представлений законом ассоциации приведет к осознанию его бесполезности. В самом деле, к примеру, какое-то сходство есть между всеми идеями. Значит, рассуждая об ассоциации по сходству, мы, по сути, можем сказать, что за данной идеей может следовать любая идея! Что же это за правило? Можно ли назвать правилом то, что допускает отсутствие всяких правил? Похожие выводы приходят и относительно ассоциации по сосуществованию, так как с наличным ощущением в прошлом было связано множество самых разных впечатлений. Кроме того, двойственность закона ассоциации, допускающего связывание представлений как по сосуществованию, так и по сходству, заведомо исключает возможность предсказания реального хода мыслей.

Безупречная аргументация Тетенса показывает, что закон ассоциации можно трактовать лишь в качестве необходимого условия объяснения смены представлений в репродуктивном воображении. Если же ставить вопрос о достаточных условиях, то этот закон придется дополнять какими-то другими правилами. И целый ряд высказываний Тетенса в «Философских опытах» позволяет предположить, что это за правила. К примеру, он отмечает влияние на процесс ассоциации привычки, степени сходства представлений и других факторов. Учет всех этих обстоятельств позволяет более или менее точно предсказывать ход мыслей. Тетенс, правда, не дает четкой системы дополнительных законов ассоциации. Он делает акцент на трудностях ассоциативной психо-логии, обобщая в логическом плане ее основные тезисы и подталкивая к их дальнейшему анализу.

И надо сказать, что в середине 70-х гг. XVIII века материала для подобных обобщений, и не только чисто логических, накопилось действительно немало. Так что совсем не удивительно, что в том самом 1777 году, когда появились «Философские опыты» Тетенса, выходит в свет любо-пытная работа Михаэля Хиссмана (1752–1784) «История учения об ассоциации идей, с приложе-нием о различии ассоциированных и сложных понятий и рядов идей». Возводя представление о возможности ассоциации идей к Платону и Аристотелю, хотя и не учитывая аристотелевский трактат «О памяти и припоминании», ее автор, помимо более ранних концепций, анализирует также соответствующие учения Гоббса, Мальбранша, Локка, Лейбница, Вольфа, Юма, Гартли, Пристли, Кондильяка, Бонне, Хоума, Джерарда и Платнера. В итоговой заключительной главе Хиссман высказывает и свое мнение о законах ассоциации идей.

Хиссман насчитывает три таких закона: по сосуществованию, который обнародовал Мальбранш, по сходству идей, который впервые отметил немецкий философ, а более отчетливо разъяснил Юм, а также более частный закон физической связи внутренних органов. Последний закон, главные компоненты которого изложил уже Мальбранш, проявляется, по Хиссману, в природной, т.е. инстинктивной связи некоторых телесных движений с ощущениями. Получается, что Хиссман не готов принять крайний вариант ассоцианизма, т.е. позицию Пристли, который не оставлял инстинктам никакого места в душевной жизни. И это размежевание с Пристли весьма показательно. Как и в случае с Тетенсом, он выступает главным «раздражителем» Хиссмана. И дело совсем не в интересе Пристли к физиологическим объяснениям душевных состояний. Ошибка Пристли, утверждает Хиссман, в том, что он создал совершенно неверный образ истории ассоцианизма, заявив, что его изобретателем был Локк.

На деле заслуга Локка лишь в применении термина «ассоциация». Сам же феномен, доказывает Хиссман, был известен гораздо раньше. В Новое время еще до Локка его исследовали Гоббс и Мальбранш, с которого и начинается подлинная история ассоцианизма, так как он, по мнению Хиссмана, впервые попытался сформулировать и классифицировать законы сочетания идей. В этом плане ему кажутся странными претензии Юма на приоритет в данной области. Не согласен он и с деталями юмовской классификации, а именно с выделением им трех законов ассоциации – по смежности, сходству и причинности. Ведь легче легкого понять, что третий закон, устанавливаемый Юмом, не является самостоятельным новым законом и что он уже содержится в предыдущих. Ибо вещь по-всякому, – поясняет далее Хиссман, – может быть причиной. Если я не знаю ее действий, идея о ней никогда не приведет меня к ее действиям. Как же я могу знать ее в качестве причины, если я не видел ее в действии, т.е. если я не испытал, что с ней всегда сосуществовали определенные результаты (ее действия)? Иными словами, ассоциация по причинности предполагает ассоциацию по смежности.

Подобные замечания Юму высказывали и другие авторы, в частности, Т. Рид. Впрочем, и сам Юм признавал, что понятие причины включает смежность и сходство. Однако он не считал, что ассоциация по причинности полностью сводима к двум другим видам ассоциации. Ведь в ней имеется уникальный компонент: представление о необходимой связи событий. Этому компоненту соответствует особое внутреннее впечатление, порождаемое действием привычки в ситуации повторения временной смежности сходных событий. Действие привычки на ход ассоциаций, и правда, нельзя игнорировать. Впрочем, сама природа ассоциации по причинности говорит о том, что привычку скорее надо причислять к тем факторам, которые характеризуют дополнительные законы ассоциации, позволяющие предсказывать конкретную последовательность представлений.

В сходном ключе трактовал этот вопрос шотландский философ Александр Джерард
(1728–1795), трактат которого «Эссе о гении» (1774) был известен Тетенсу и Хиссману. Во второй и третьей главах второй части этой книги Джерард провел различие между ассоциирующими качествами идей и принципами человеческой природы, которые способствуют ассоциации.
В числе первых он упоминал такие «простые» качества, как сходство, «противоположность» и «смежность». Они соответствуют основным законам ассоциации. Главными же факторами, способствующими ассоциации, Джерард считал как раз привычку, а также аффекты. В самом деле, если мы знаем, что человек привык к связи события А и события В или что он, допустим, испытал сильную радость при тех или иных обстоятельствах, то с высокой степенью вероятности можно ожидать, что подобные обстоятельства напомнят ему об этой эмоции, а событие В перенесет его мысль к А.

Теория Джерарда выглядела бы еще более убедительной, если бы ему удалось отыскать какую-то общую характеристику дополнительных факторов ассоциации. Важный шаг на пути решения этой задачи сделал известный антикантианец из Галле Иоганн Гебхард Эренрайх Маас2 c34 – целостное представление, то как только а попадает в душу, прежде всего производится d4. Сила представлений – удачный параметр, эффективно объединяющий действие привычки и эмоций. (1766 – 1823). В «Опыте о воображении» (1797) он утверждал, что решающую роль в определении того, какое именно представление ассоциируется с данным состоянием души, играет сила представления: «если сила представлений обозначена показателями степеней и а b d

Отметим, что Маас не только унифицировал вторичные законы ассоциации, но и продемонстрировал возможность упорядочения ее первичных принципов. По этому вопросу в конце XVIII века не было единства. Одни стремились максимально расширить список законов ассоциации, другие, напротив, искали способы свести его до минимума.

Первую тенденцию иллюстрирует К. Мейнерс, насчитывавший семь подобных законов: по сходству, причинности, противоположности, пространственной смежности, привычке, «воле творца», собственному произволению души. Как видно, Мейнерс не проводит различия между первичными и вторичными принципами ассоциации. И хотя это перечисление ведется им в историческом контексте, и он упоминает о попытках подчинения одних из этих законов другим, его личное мнение состоит в том, что ни из природы мозговых фибров, ни из природы души мы не можем объяснить причины данного количества и специфики ассоциативных законов.

Еще дальше Мейнерса пошел Т. Рид, утверждавший, что в качестве принципа ассоциации может выступать всякое возможное отношение между вещами. А таких отношений, как подразумевается, огромное множество. Д. Стюарт тоже писал, что нет ни одного возможного отношения между объектами нашего познания, которое не могло бы служить для связывания их в уме. Принципов ассоциации так много, что едва ли можно ожидать их совершенно полного перечисления.

Другие психологи занимали в этом вопросе промежуточную позицию. Так, Я.Ф. Абель, допуская возможность ограниченной редукции принципов ассоциации, в то же время утверждал в своем учебнике 1786 года, что еще нет никакого очевидного метода сведения всех законов ассоциации к одному. Подобные взгляды защищал и Л.Г. Якоб, полагавший, что «без насилия» законы ассоциации (по сходству, одновременности и последовательности) нельзя вывести из какого-то другого уже известного закона или друг из друга.

Наконец, некоторые авторы все же стремились к проведению субординации ассоциативных принципов и обоснованию их зависимости от одного закона – по смежности, в вольфовском варианте, когда утверждается, что ассоциация это воспроизведение «целостного представления» или его компонентов по той или иной его части. Особую важность имели попытки редуцировать ассоциацию по сходству к ассоциации по смежности. И как раз в этой связи следует отметить усилия Мааса, а также И.К. Хофбауэра. Их идеи были подхвачены учеником Канта Иоганном Готфридом Кизеветтером (1766–1819), который в своем «Доступном изложении эмпирической психологии» (1806), оправдывая это название, действительно доступно продемонстрировал, что ассоциация по сходству есть частный случай ассоциации по смежности. Иллюстрируя свою мысль, он предлагает представить две статуи – Марка Аврелия в Риме и Петра Первого в Петербурге. Они похожи и, думая о первой, мы можем перенестись мыслями ко второй. Какой же здесь механизм? По словам Кизеветтера, «в обоих представлениях имеются совпадающие признаки, которые в каждом из них, однако, связаны с другими и, таким образом, через эти совпадающие признаки вторые привносятся в сознание». Общим является то, что это конные памятники и что они сделаны из меди. Видя статую Марка Аврелия, я осознаю эти признаки, а поскольку в представлении статуи Петра Великого они связаны с другими признаками, то могут вызывать и их. Иначе говоря, образ медного всадника является частью разных «целостных представлений» и может быть дополнен до них. Если это достраивание инициируется представлением конкретного предмета такого рода, т.е. тем, что само является «целостным представлением», то как раз и можно говорить об ассоциации по сходству1. Подобное сведение ассоциативных законов к «принципу смежности» через понятие целостного представления предпринял позже и ученик Д. Стюарта шотландский философ Томас Браун (1773–1820).

Другой знаменитый шотландский мыслитель XIX века, У. Гамильтон, напротив, подверг резкой критике попытки редукции ассоциативных законов. Он утверждал, что сведение принципа ассоциации по сходству к ассоциации по смежности через целостное представление работает лишь в том случае, если ассоциация уже произошла. Гамильтон хотел сказать, что для того чтобы проассоциировать одно сложное представление с другим, похожим на него, надо сначала вызвать общее понятие, подчиняющее себе как наличное представление или ощущение, так и то представление, которое потом ассоциируется с ним. Но вызвать его можно только на основании сходства черт этого понятия с качествами ощущаемого, т.е. вызвать именно на основании сходства, а не смежности. На это, однако, можно возразить, что в темпоральной среде ментальной жизни действует закон «тождества неразличимых» и поэтому определенные компоненты данного ощущения могут непосредственно совпадать с предшествующими ощущениями и без ассоциации по сходству запускать достраивание целостных образов. Эти тождественные компоненты могут отделяться от их перцептивного окружения, и в таком случае можно говорить об общих образах или понятиях.

Для дальнейшего прояснения механизма сведения ассоциации по сходству к ассоциации по смежности можно вернуться к «Философским опытам» Тетенса. Дело в том, что хотя Тетенс заявляет о двойственности закона ассоциации, но эта двойственность, как мы сейчас увидим, вовсе не означает, что он не может быть истолкован как единый закон.

Напомним, что Тетенс утверждает, что ассоциация представлений происходит либо по принципу их сходства, либо сообразно их сосуществованию в прошлом. Однако неверно было бы считать, что он отождествляет сосуществование и смежность. Под сосуществованием он понимает ситуацию, когда представления уже встречались вместе в прошлом опыте. Смежность же – это возможность непосредственного перехода от одного к другому. Сосуществование создает смежность, но ее может создать и сходство.

Тетенс утверждает, что сходные представления как бы сливаются в одно. Это верно не только относительно тех, которые возникают от очень похожих предметов, но представления вообще сливаются, поскольку они сходны между собой. Даже там, где в них есть только одна общая заметная черта, только одна похожая сторона, там эти части и эти стороны сливаются, а сходства образуют точки объединения представлений и те места, где воображение может непосредственно переходить от одного к многим другим и переходить от одного ряда представлений к другому.

Иначе говоря, если сосуществование представлений в ощущении связывает их друг с другом подобно тому, как нить связывает нанизанный на нее жемчуг, то сходство связывает их подобно общему центру, вокруг которого выложено множество сходных идей, так, что возможен непосредственный переход от одной к другой, даже и у таких идей, которые в ином случае очень далеко отстоят друг от друга в ряду сосуществования.

Одним словом, если трактовать рассуждения Тетенса не в категориях сходства и сосуществования, а с позиции понятия смежности представлений, то можно сказать, что еще до Мааса, Хофбауэра, Кизеветтера и Брауна он выступает за возможность редукции принципа сходства к принципу смежности. И он тоже придерживается мнения, что ассоциация идет через дополнение части целым. Вся разница между ассоциацией по сходству и по сосуществованию сводится к тому, какие именно части данного ощущения или представления вызывают те или иные целостные образы. Если инициатором выступает ощущение в совокупности его компонентов, то активизируется ассоциация по сосуществованию, восстанавливающая какой-либо из контекстов прежних ощущений такого рода. Если же механизм ассоциации запускается одним или несколькими компонентами наличного ощущения, то получается ассоциация по сходству. Следует, однако, отметить, что последний вид ассоциации предполагает способность души выделить в многообразии ощущения какие-то черты и обособленно представить их. Но для этого нужно артикулировать ощущение, как бы разобрать его на части и заново собрать.

Последнее действие, эффективно реализуемое, как подчеркивал Тетенс еще в работе
1772 года, в языковой среде, предполагает также «способность фантазии». Впрочем, Тетенс не хочет ограничивать ее функции разъединением и соединением представлений. Отмечая расп-ространенность такого представления о фантазии, он в то же время пытается показать, что она имеет больший творческий потенциал. Иными словами, Тетенс считает, что человек способен не только по-новому комбинировать исходный материал опыта, «простые представления».
Он различает два вида простых представлений. Они просты или 1) сами по себе или 2) для нашего восприятия.
Примером простых представлений второго рода является представление зеленого цвета, которое кажется «простым», но в действительности образуется путем смешения синего и желтого. Последние же просты сами по себе.

Тетенс утверждает, что хотя фантазия не может создавать простые представления первого рода, но в ее власти такое смешение представлений, которое создаст образы, имеющие все признаки простоты. Для доказательства этого тезиса Тетенс прибегает к любопытным психологическим экспериментам. Первым делом он ссылается на тот хорошо известный уже в XVIII веке факт, что если глаз до утомления непрерывно был направлен на красный квадрат, лежащий на белом фоне, то вокруг фигуры квадрата появляется образ бледно-зеленого контура; и когда мы отводим глаз от красной поверхности к белому фону, то перед нами появляется четырехугольник бледно-зеленого цвета, сохраняющий свое присутствие тем дольше, чем живее было прежде впечатление красного четырехугольника.

Тетенс упоминает о вероятных физиологических объяснениях этого феномена, но его интересует совсем другой аспект проблемы. Он полагает, что подобный феномен, пусть и в ослабленном виде, может возникать при действии фантазии. И правда, – пишет Тетенс, – нечто похожее происходит с представлениями в воображении. Если бы кто-то захотел повторить в голове указанный опыт с образами цветов, то я думаю, что он что-то заметил бы в себе. Сам я не могу напрягать для этого свою фантазию из опасения, что мог бы надорвать ее, так как она слишком слаба, и потому, что не нуждаюсь в этом опыте, чтобы убедить себя. Тот, кто до утомления займется чувственным представлением красной поверхности, а затем постарается помыслить другую, белую фигуру той же формы и величины и в том же самом месте, у того, возможно, в голове повиснет образ, который будет и не красным, и не белым, а близким к зеленому – подобно тому, как это происходит в ощущениях.

Если это действительно так, то, даже никогда не наблюдая зеленого цвета в опыте, можно было бы породить его образ в душе. Значит, фантазии по силам создавать квазипростые представления, пусть даже ее новые образы – это, пожалуй, лишь тени в сравнении с образами, получаемыми извне в новых ощущениях. Зафиксировав эту особенность продуктивного воображения, при обосновании которой он все же ссылается на собственные опыты – с ламбертовской «пирамидой цветов» – хотя мог бы сослаться и на знаменитый мысленный эксперимент Юма с оттенками цвета, который мы рассматривали в предыдущей главе, Тетенс идет дальше и пытается показать, что подобные творческие процессы играют большую роль в когнитивных действиях. Он доказывает, что нечто похожее происходит, к примеру, при формировании «чувственных абстракций, или общих чувственных представлений», когда «сходные впечатления, представления и образы сливаются в одно представление». В самом деле, трудно отрицать, что такое слияние модифицирует исходные впечатления. Но в таком случае очевидно, что результирующий общий чувственный образ получается несколько отличным от исходных эмпирических данных. А это значит, что общие образы изначально суть истинные творения фантазии.



Индекс материала
Курс: Формирование философской психологии XVIII в
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
Ситуация в британской философии начала XVIII века и формирование психологических идей Юма
Стадии философского развития Юма
Виды перцепций в психологической концепции Юма
Проблемы трактовки «Я» как субстанции
Критика доказательств бессмертия души
Психологические редукции Юма. Учение о привычке и аффектах
Юм и философия «здравого смысла». Ассоцианизм
Формирование метода философской психологии И.Н. Тетенса
Учение об ощущении и представлении
Теория мышления и сознания
Заключение
Все страницы