Курс: Элитология как наука: теоретическая и прикладная элитология - Элитарная и эгалитарная парадигмы

 

Элитарная и эгалитарная парадигмы

В предыдущих главах мы рассмотрели противостояние и борьбу элитарной и эгалитарной парадигм в истории элитологии. Особенностью нынешнего этапа в истории развития этих парадигм является, прежде всего, их внутреннее расчленение, усложнение, так что простое противопоставление элитаризма и эгалитаризма было бы в известной мере упрощением. В период господства (по крайней мере, на Западе) культуры постмодернизма с его релятивизмом, стремлением избежать абсолютизации противоположных парадигм, ориентацией на полипарадигмальность, на плюрализм, стремлением доказать, что противостоящие парадигмы могут быть не альтернативны, а взаимодополнительны, появился «ослабленный» элитаризм (его часто называют элитизмом). В отличие от элитаризма, возвеличивающего элиту как субъект исторического процесса, требующего для нее «свободу рук», выступающего идеологией «восстания элит» против масс, против демократии, элитизм выступает за элиту, ответственную перед народом, за демократический элитизм. Формирующееся в Новое время гражданское общество выдвигает свою элиту, противоположную аристократии, признающую суверенитет народа. Демократическая трактовка теории общественного договора заключается в том, что народ как бы «нанимает» правящую элиту и терпит ее власть (как всякая власть, она трактуется как необходимое зло) до тех пор, пока она служит ему, отвечая его чаяниям, и заменяет ее, если она перестает ему служить или делает это некачественно, недостаточно профессионально.

Не общество ждет «доброго царя», как это соответствует российской традиции, а гражданское общество выдвигает из своей среды руководителей, доказавших свою приверженность демократии, выражающих волю народа, обладающих качествами, необходимыми для оптимального управления, отвечающих его запросам и потребностям. Как писал Токвилль, народ становится всемогущим повелителем.

Вряд ли можно принять элитаристский подход, утверждающий, что история есть история элит (Моска, Парето), исторический процесс определяется объективными условиями его развития, в нем действуют народные массы, классы, страты, среди которых особую роль играют элиты, политические лидеры (это – скелет структуры исторического процесса с точки зрения его субъекта, в этом процессе действуют миллиарды акторов, в различной степени влияющих на этот процесс, являющихся его субъектами). Иной вопрос, что степень этой субъектности различна.

Для элитарной парадигмы оптимальная политика – когда народные массы выведены из числа активных участников политического процесса, и «не мешают» элите заниматься ее «профессиональным делом» – управлять обществом. Для эгалитарной парадигмы характерно утверждение народа в качестве подлинного субъекта политики, для бюрократии остается лишь техническое оформление его решений. Для современной демократической системы отношение элита (управленческая структура) – население (народные массы) – это не субъект-объектное отношение (как в элитарной парадигме), когда одна сторона (элита) активна, а другая (народ) пассивна, но субъект – субъектное отношение, взаимодействие двух важнейших структурных элементов субъекта исторического действия, когда одна сторона отвечает на вызов другой, причем определяющей стороной является народ.

Английский политолог Дж. Уилсон пишет, что народ обычно не доверяет правящей элите, поскольку та стремится навязать населению свою волю, склонна видеть себя людьми высшего сорта, которые имеют право контролировать волю других людей. Причем определенное вмешательство государства может быть терпимо (иначе – хаос), но глас народа должен быть услышан. Любое применение власти элитой осуществляется только при условии получения ею мандата от народа, который может, когда это необходимо, лишить ее этого мандата. Элита должна быть прежде всего квалифицированной, а уж потом думать о привилегиях. Она должна дать народу то, что он хочет, а не то, что она считает, что хорошо для него. Никто не имеет права навязывать свои ценности другим. А главное – элита должна постоянно отчитываться перед народом. Опасность заключается в стремлении элиты превратиться в правящую касту, стремлении к формированию своей культуры, отличной от культуры народа, превращению в привилегированное меньшинство.

В элитарной парадигме важнейшим фактором легитимизации власти является согласие среди элит, обеспечивающее стабильность системы. В этом смысле отсутствие согласия между элитами, «раздрай» между ними – это трагедия легитимности, нестабильность, смута. Но стабильность социально-политической системы должна зависеть не от сделки элит (тогда народ является объектом управления), именно несогласие между элитами выявляет определяющую роль народа в стабилизации социально-политической системы, именно в этом случае его мнение является решающим. Если согласие между элитами увеличивает стабильность системы, то это может, как отмечал Р. Арон, уменьшать степень свободы народа.

Проблема отношения элитарной и эгалитарной парадигм усложняется при введении понятия элитизма, который занимает промежуточное положение между элитаризмом и эгалитаризмом. Причем понятие «элитизм» требует его расшифровки и расчленения с учетом течений внутри него. В этой связи нам потребуется выделить основной спектр течений и оттенков элитологии как науки об элитах. Элитология – наиболее широкое понятие, включающее в себя всю совокупность взглядов на элиту и ее интерпретаций – от сакрализации элиты как боговдохновленных личностей (или сверхчеловеков) до анархического отрицания элиты и, более того, элитофобии. Элитаризм занимает крайний правый фланг в классификации направлений внутри элитологии. Он включает в себя консервативный элитаризм и более либеральный, ослабленный вариант элитаризма, который и можно квалифицировать как элитизм. Вместе с «ослабленным», либеральным эгалитаризмом он составляет элитологический центризм. В свою очередь эгалитаризм – также неоднородное явление; наряду с умеренным эгалитаризмом, который поддерживает принцип меритократии, понимая, что уравниловка, шариковское «все поделить», губительна для общества, подрывая стимулы повышения эффективности труда (хотя и выгодна для бездарей и лодырей), существует радикальный элитаризм, на крайнем левом фланге которого находится элитофобия, переходящая в элитоцид. Феномен элитофобии описал еще Гераклит, о нем упоминал Платон. Элитоцид
в XX веке практиковался большевиками (высылка элиты интеллигенции «философскими пароходами»), он составлял существенную сторону так называемой «Великой пролетарской культурной революции» в маоистском Китае, а также режима «красных кхмеров» – полпотовцев. Элитоцид неизменно выливался в приход новой политико-административной элиты.

С 80–90-х годов XX в. в России начался процесс переосмысления проблемы соотношения элитарной и эгалитарной парадигм. Однозначно негативное отношение к элитарной и тем более элитистской парадигмам стало меняться на поиск возможностей их совмещения на основе взаимодополнительности. В 90-х годах в России начались дискуссии об элитарной и эгалитарной парадигмах в элитологии. Ряд российских социологов развивает исторический подход к проблеме генезиса элиты.

Как уже отмечалось выше, противостояние элитаризма и эгалитаризма наблюдалось на протяжении многих веков российской истории. Эгалитаристское мировоззрение было достаточно прочно укоренено в сознании русского крестьянства, и особенно в движении русских церковных раскольников. Эгалитаристские идеи, которыми пронизано раннее христианство, находило отзвук в русском народе. Идеологи российского церковного раскола резко обличали роскошь церковной элиты, в чем видели нарушение заповедей Христа. В Новое время эгалитаристские идеи получили развитие в творчестве таких российских мыслителей, как А. Радищев, М. Бакунин, П. Кропоткин. Эгалитаристские и элитаристские идеи в российской протоэлитологии сосуществовали, причем первые оказались в маргинальном положении по отношению к господствовавшей в обществе элитаристской идеологии. Эта элитаристская идеология в России насаждалась сверху и господствовала в официальной идеологии.

Впрочем противостояние этих парадигм, как мы видели, отмечалось и в западноевропейской политической мысли в Новое время, оказывая воздействие на развитие демократических теорий.

Для молодой, формирующейся российской демократии важен и интересен опыт развития зарубежных политических систем. Однако учет этого опыта отнюдь не означает его копирования или бездумного перенесения на российскую почву моделей, выработанных, скажем, в ходе функционирования западных демократических политсистем. Такое их механическое перенесение при игнорировании особенностей российского менталитета, российской политической культуры способно лишь скомпрометировать эти модели в глазах масс, вызвать реакцию отторжения. Речь может идти о возможностях творческого синтеза российских культурных традиций и инноваций, принесенных эпохой постиндустриального и информационного общества, об учете мирового зарубежного опыта, прежде всего, лучших достижений мировой политической мысли и демократической политической культуры.

При исследовании взаимодействия эгалитарной и элитарной парадигм нельзя не учитывать российских социокультурных традиций, традиций российской духовности, для которой характерен мучительный поиск социальной справедливости. В разрабатывавшихся русскими мыслителями моделях справедливого общества роль ценностных ориентиров, идеалов играли и эгалитаристские идеалы, причем часто эгалитаристские модели определенным образом сочетались с элитаристскими (пусть даже в виде утопической мечты о справедливом и добром правителе). Поэтому импортированная с Запада коммунистическая идеология нашла в России подготовленную, взрыхленную почву. В этом плане А.А. Зиновьев не без определенных оснований рассуждает о том, что традиционная «коммунальность», «коммунитарность», присущая крестьянской общине, традиции соборности, подготовили Россию на определенном этапе к восприятию коммунистической идеологии, которая была господствующей на протяжении почти семи десятилетий XX века. Думается, что движение российского сознания между анализируемыми парадигмами – элитаризмом и эгалитаризмом – это поиск оптимальной политической организации общества. И данный процесс не есть нечто выпадающее из хода развития мировой цивилизации. Выше мы убедились, что движение между этими полярными моделями политической системы характерно и для развития мирового политического процесса. Отказываясь от крайностей элитаризма и эгалитаризма, мы полагаем, что движение политической мысли может развиваться между этими крайними концепциями в их борьбе и взаимопроникновении.

Оптимальна ситуация, когда не общество зависит от элиты и лишь надеется на приход «хорошей элиты» (приносим извинение за тавтологию), а когда правящая элита зависит от общества, контролируется им. Для этого и требуется построение гражданского общества. При тоталитаризме личность остается один на один с надличностными силами, как бы они ни назывались – государство, партия; тоталитарное общество атомизировано, это, собственно, не общество, а «население», оно – объект управления элиты. Противоположностью тоталитарного является гражданское общество – система неправительственных организаций, представляющих реальные интересы людей, оно не беззащитно перед государством. Оно требует взаимной ответственности государства и общества. В нем господствует понимание того, что власть и политическая элита – наемная сила общества. И общество нанимает людей, достойных уважения, оно не смотрит на них как на «начальство», которому надо беспрекословно подчиняться, оно – работодатель политической элиты. Причем население кровно заинтересовано в повышении качества управленческой элиты, ее демократизации, гуманизации. В нормативе чиновники должны стать менеджерами по оказанию услуг населению. Не общество должно находиться «под колпаком» государственного аппарата, а чиновники должны находиться «под колпаком», под неусыпным контролем населения. Деятельность чиновников должна быть максимально прозрачной. И сама власть должна осознавать, что без опоры на гражданское общество невозможно эффективное управление в современном обществе, что управленческая элита сама заинтересована в максимальной вовлеченности общества в принятие стратегических решений.
А пока по данным международных исследований эффективности государственных органов
в 158 странах Россия занимает 107-е место.

Гражданское общество в России (у нас насчитывается несколько десятков тысяч гражданских организаций, в которых активно работает более миллиона человек) можно в лучшем случае назвать формирующимся. Наиболее активных деятелей, лидеров гражданского общества можно назвать «гражданской элитой», функция которой – помогать населению осуществлять контроль над официальными элитами. В этом плане перспективным представляется предложение
В.В. Путина о создании Общественной палаты в целях гражданского контроля за работой госаппарата.

К сожалению, социологические исследования показывают, что деятельность в политических партиях, профсоюзах, общественных и религиозных организациях, органах местного самоуправ-ления в настоящее время привлекает не более 2-4% граждан (исследование ВЦИОМ). Десятилетнее социологическое исследование, проведенное под руководством Е.Б. Шестопал (1993–2003 гг.) показало, что политическая активность, которая является неотъемлемой частью демократической «гражданской культуры», в исследуемый период (вторая половина 90-х годов XX в. и начало XXI века, включая 2001–2003 гг.), значительно ослабла (а значит, не приближала, а скорее отдаляла создание гражданского общества). Граждане, которые в начале 90-х годов были готовы активно участвовать в управлении государством, в конце XX – начале XXI в. перестали видеть смысл в этой деятельности. Элиты обманывают массы, считает большая часть населения, они освоили приемы манипулирования народным волеизъявлением, формально соблюдая демократические процедуры. 72% россиян считают влияние самодеятельных организаций на жизнь страны крайне незначительным.

Хотя В.В. Путин и объявил, что в стране «созданы условия для полноценного гражданского общества», эта оценка представляется слишком оптимистичной, эти условия еще надо создавать. В стране отсутствует инфраструктура, необходимая для гражданского участия. Нет политических и общественных институтов, которым бы доверяло население. Итак, создается порочный круг: большинство населения не принимает активное участие в общественной и политической жизни, считая, что элита все сделает по-своему. Но ведь гражданское общество и нацелено на контроль за элитой, чтобы она не могла «делать все по-своему». Важнейший признак демократического государства – его публичность, направленность на служение обществу, создание условий для максимального проявления народом своей активности, а не поддержка действий элиты.

Но мы сталкиваемся с явными противоречиями: с одной стороны, мы слышим заверения политической элиты о приверженности идеям либеральной демократии, с другой – видим бюрократическое выхолащивание демократических институтов при молчаливом согласии общества; понимание необходимости вступления в информационное общество и вместе с тем неспособность политической, экономической, интеллектуальной элит страны разработать стратегию и осуществить практическое руководство вступлением в современное постиндустриальное информационное общество. Разговоры о формировании гражданского общества, которые с готовностью поддерживает элита, остаются только разговорами. Так почему же не строится активно гражданское общество? Не потому ли, что оно не очень нужно правящей элите, поскольку призвано осуществлять функции контроля, и прежде всего, контроля над элитой. И, что особенно неприятно для элиты, – морального контроля над этой группой. Гражданское общество не строится сверху – по указаниям элиты или указам Президента. Во всяком случае, элитократия – не фермент построения гражданского общества, а препятствие для его строительства. То, что действительно хочет элита – это создать карманное гражданское общество, которое не будет посягать на самое главное для элиты – ее привилегии.

Беда России – не только в том, что реформы спускаются «сверху» (иначе они назывались бы революцией). В США «новый курс» разрабатывался не населением, а «мозговым трестом» Рузвельта, элитой модернизации. Но в информационном обществе вертикаль власти не может заменить горизонтальные информационные потоки, почвой для которых является гражданское общество. Постиндустриальное общество размывает грунт под вертикалью командной системы, модернизационные процессы требуют сетевых методов управления, когда разветвленные горизонтальные сети сами способны модифицироваться в поиске оптимальных решений.



Индекс материала
Курс: Элитология как наука: теоретическая и прикладная элитология
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
Становление американской элитологии
Элитология США в XIX веке
Элитология США в XX веке
Элита: Понятие и реальность
Этимология термина «элита» и дискуссии о его применении
Понятие «элита» в социологических исследованиях: операциональный уровень термина
Элиты в мировой политике и процессах глобализации
Элита и правящий класс
Элита и масса, элита в массовом обществе
Элитаризмизм и плюрализм В дискуссии о структуре власти и структуре элит в США
Теории политического плюрализма и их критики
Дискуссия о структуре власти в США
Неоэлитаризм и модели политической структуры развитых капиталистических стран
Особенности дискуссии о структуре власти в США в последней четверти XX – начале XXI вв.
Элитаризм и демократия: Элитарная и эгалитарная парадигмы
Элитаризм как альтернатива демократии
Специфика так называемого «демократического элитизма»
Элита, масса, демократия: поиск оптимума
Элитарная и эгалитарная парадигмы
Все страницы