Курс: Элитология как наука: теоретическая и прикладная элитология - Элита и масса, элита в массовом обществе

 

Элита и масса, элита в массовом обществе

Следует заметить, что большинство элитологов (а среди них в особенности элитаристов) занимают не столько отношения элиты и классов, сколько элиты и массы. И это не случайно. Ведь элит-массовые отношения – стержневая проблема элитологии. Выше мы видели, что обычно постулируется, что эти отношения - основа социально-политической дифференциации.
В дихотомии элита-масса по определению характеристикой элиты является ее превосходство, в том числе психологическое превосходство. Элитаризм – древнейшее и наиболее распространенное направление элитологии - продолжает существовать и развиваться, сохраняя верность старым формулам элитаристов от Платона до Моски и их адептов, в том числе в работах многих теоретиков постиндустриального и информационного общества конца XX - начала XXI вв.

Сдвиги в структуре современных элит (в первую очередь, политических) привели к серьезным изменениям и сдвигам в мировой элитологии, к появлению либеральной, а также радикально-критической трактовки дихотомии элита-масса. Вызов элитаризму был брошен, помимо марксизма, считающего основой социальной стратификации классовое деление, а элит-массовые отношения – следствием этого, также либерально-демократическими элитологами, такими, как
К. Маннгейм, Дж. Шумпетер, Э. Ледерер, X. Драйцель, Э. Фромм, П. Бахрах, которые, не отказываясь от дихотомии элита-масса, считают неправильным их резкое противопоставление, подчеркивают взаимосвязь этих категорий, значение открытой системы рекрутирования в элиту представителей более низких страт общества. Они впервые попытались представить элиту и массу не как вечные, внеисторические категории, но привязать их к определенному этапу развития социально-политических отношений, связанному с процессами индустриализации и урбанизации, с отрывом миллионных крестьянских масс от их традиционных корней, от сельской общины, от стабильной деревенской жизни. Этот процесс они стали называть процессом массовизации или омассовления, или, как его назвал Ортега-и-Гассет, «восстания масс» (против элиты).

П. Мохов и А. Дука связывают генезис элиты с индустриальным обществом. С этим можно согласиться. Только заметим, что многие западные элитологи, употребляя термин «индустриаль-ное общество», предпочитают пользоваться иной терминологией в данном контексте, говоря о «массовом обществе». Теоретики массового общества считают, что элит-массовые отношения сформировались именно в массовом (или современном) обществе. Но можно сказать, что тут расхождения скорее терминологические, чем по существу, «массовое общество» в большинстве случаев оказывается синонимом или эквивалентом индустриального общества. Именно теория массового общества фиксирует переход общества от традиционализма к омассовлению, включая в этот термин отрыв населения (подавляющее большинство которого было сельским) от культурных, традиционных корней, связанных с изолированностью сельской жизни, автаркичностью, процессы бегства его в города, индустриализацию - то, что в рамках этой теории называется «массовизацией общества.

«Массовое общество» - этот термин представляется абсурдным. Мыслимо ли общество без народных масс? Предвидя этот вопрос, западногерманский социолог Г. Шишков поясняет: масса существовала всегда, но только теперь «омассовлено» общество. Употребляемое в социологии и социальной психологии понятие «масса» возникло в ходе эмпирических наблюдений над непосредственно обозримыми множествами индивидов (например, поведение толпы на улице, публики в театре, на футбольном матче и т.д.). Обращало на себя внимание возникновение определенных психологических связей, заставляющих индивидов вести себя иначе, чем если бы они действовали изолированно, и нередко примитивизирующих их поведение, подчас даже порождающих психологические аномалии типа массовой истерии. В дальнейшем эта эмпирическая констатация превращается в абстрактную модель, ставшую основой для объяснения самых различных сфер социальных отношений, поведения «человеческих множеств», уже не являющихся непосредственно обозримыми. Такой подход, когда термин «толпа» подставляется на место социально-политической категории «народные массы», когда социальные движения подводятся под социальную конструкцию, выработанную при наблюдении случайных сборищ, обывательской аудитории, вряд ли можно назвать научным. Саму доктрину «массового общества» можно в известном смысле рассматривать как перенос понятия масса на общество в целом, как описание функционирования общества по способу поведения массы (отождествляемой обычно с толпой).

Теории массы в западной социологии и социальной психологии претендуют на объяснение поведения человеческих множеств, как правило, непрочных и случайных (в отличие от классов и иных социальных групп), члены которых объединены лишь присутствием в одном месте и в одно время. Особое внимание при этом обращается на поведение больших скоплений людей, исчисляемых порой миллионами, на поведение масс в чрезвычайных обстоятельствах (феномены паники, массового экстаза и т.п.). Понятие массы в этом контексте является прототипичным по отношению к теориям массового общества. Эти теории создаются в ответ на потребность описания двух социальных тенденций, с особой силой проявившихся в XX и XXI веках:
1) возрастание роли народных масс в историческом развитии, 2) рост классовой поляризации, обострение социальных и национальных антагонизмов (и одновременно ее контртенденция - дестратификация, то есть сближение социальных групп и слоев, а также национальностей в процессе глобализации). Обе тенденции обусловлены сдвигами в социальной структуре общества, ломкой старых, традиционных дифференциаций, порожденных прежде всего научно-техническим прогрессом.

Понимание категории «масса» в социологии и социальной психологии отличается, как мы видим, огромной пестротой в толковании этого понятия: 1) как толпы (Г. Лебон), 2) как публики (Г. Тард), 3) как гетерогенной аудитории, противостоящей классу и относительно гомогенным группам (Э. Ледерер), 4) как уровня некомпетентности, как «сниженного уровня цивилизации»
(X. Ортега), 5) как продукта машинной техники (О. Шпенглер), 6) как «сверхорганизованного», бюрократизированного общества, где господствует тенденция к униформизму, отчуждению
(К. Маннгейм). Вместе с тем, имеется определенная общность методологических установок и исходных принципов в большинстве различных вариантов теорий массы – стремление исключить из социального анализа классовые отношения и, отчасти, отношения собственности, ограничить их интерперсональными отношениями, перевести в русло эмпирических исследований, психологического редукционизма.

Термин «масса» заимствован из языка консервативной критики социальных изменений
XVII-XVIII вв. (Э. Берк, Ж. де Местр называли пугающую их историческую силу «толпой», «массой»). У Г. Лебона моделью массы является толпа, рассматриваемая как психологический феномен, возникающий при непосредственном взаимодействии индивидов, независимо от их социального положения, национальности, профессии, повода, вызвавшего ее образование. В толпе образуется социально-психологическое (духовное) единство – «душа толпы», она проникается общими чувствами, взаимовнушение дает ей колоссальное увеличение энергии, в толпе глушится, исчезает сознательная личность. Лебон допускал существование «героических масс». Но он считал, что чаще в толпе берут верх низменные страсти. Для X. Ортеги-и-Гассета масса - это усередненная, худшая часть людей. Модель массы как толпы не является общепризнанной; в ряде социологических исследований обращается внимание на то, что эта модель находится в противоречии с эмпирически фиксируемыми тенденциями современного общества – ростом атомизации, некоммуникабельности, отчуждения; моделью массы видится не толпа, а публика, активистского участника толпы сменяет зритель. Например, Г. Тард требовал перестать смешивать толпу и публику: в первой люди физически сплочены (объединены общностью пространства), во второй – могут быть рассеяны в пространстве (например, читатели газеты); первая «гораздо более нетерпима, вторая – более пассивна». Отсюда Тард делал вывод о желательности замены толпы публикой, которая более цивилизована.

Американский социолог Г. Блюмер считал главными характеристиками массы (как аудитории, например, зрителей кинотеатра) анонимность и изолированность ее членов, слабое взаимодействие между ними, разнообразие их социального происхождения и положения, отсутствие организованности.

Сторонники разных политических направлений используют термин «массовое общество» для критики тех черт современного общества, которые они не одобряют. Что же такое массовое общество? Доктрина массового общества - специфическое мироощущение, критичное в своей основе. Но критицизм этот не наступательный, а скорее глубоко пессимистический; он исходит из ощущений глубокого кризиса современного общества с характерным для него милитаризмом, бюрократизмом, манипулированием людьми, ростом социальных болезней. Это, несомненно, трагическое мироощущение, диапазон которого - от понимания того, что рушатся традиционные элитарные ценности, до тоски по «доброму старому времени» и одновременно панихида по нему.

При анализе истории той или иной концепции исторические экскурсы играют лишь вспомогательную роль, ее развитая форма служит ключом для раскрытия смысла ранних, еще не оформившихся набросков теории. В концепциях массового общества все обстоит иначе. Первые варианты их куда более откровенны и определенны, чем современные (сплошь и рядом противоречащие друг другу) концепции. Представления о массовом обществе вообще не являются продуктом какой-либо научной теории, преемственно развивающейся во времени. Это скорее идеологический язык, на котором говорят сторонники различных социологических и политологических теорий, над подлинным происхождением которых многие уже не задумываются. Выражения «масса», «массовизация» разные авторы интерпретируют по-разному, но никто из них не может освободиться от власти первоначального смысла этих категорий, от того способа восприятия общественных отношений, который с помощью данных категорий был впервые выражен и зафиксирован. Что же представляет собой способ восприятия, под власть которого подпадают теоретики массового общества, какую бы позицию - либеральную, радикальную или консервативную – они ни занимали?

Истоки доктрины массового общества – в консервативной, романтической критике капитализма со стороны классов, утрачивающих свои сословные привилегии, свой элитаризм, свой патриархальный жизненный уклад, бессильных перед лицом господства холодного расчета и голого чистогана (Э. Бэрк, Ж. де Местр, консервативные романтики Германии, Франции, Англии). И первым целостным вариантом доктрины был консервативный вариант, аристократическая критика социальных изменений Нового времени. Большинство теоретиков массового общества ссылаются как на своих предшественников на Лебона, Ницше, Ортегу. Ницше, пожалуй, наиболее яркий выразитель «бунта элиты против массы». Ницше по сути создал азбуку доктрины, и его слова, что отныне главную роль играет масса, а масса преклоняется перед всем заурядным, можно поставить в качестве эпиграфа к сочинениям нынешних теоретиков массового общества и массовой культуры.

Доктрина массового общества возникла, таким образом, как концепция откровенно антидемократическая, элитарная, и никакие последующие перелицовки не могли до конца стереть с нее этого при рождении наложенного клейма. А эти перелицовки имели место. Если на первом этапе своего развития (конец XIX - первая треть XX века) основным объектом ее критики были демократические движения масс, то второй этап, связанный с именами Э. Фромма, X. Арендт,
Р. Миллса, А. Видича, характеризовался переносом острия критики на такие проявления госмонополистического капитализма, как манипулятивный тип управления элитой массами, рост бюрократизма, конформизма, отчуждение личности, чреватое ее распадом, кризис социального общения, гибель культуры при господстве маскульта.

Этот, ставший наиболее влиятельным, вариант доктрины массового общества в свою очередь подвергается острой критике со стороны таких консервативных и либеральных авторов, как Белл, Липсет, Уолтер, Этциони, считающих его «неоправданно критическим», неконструктивным.

Теоретики массового общества определяют его структуру прежде всего с точки зрения отношений между элитой и массой, претендуя на создание модели, в которой были бы учтены взаимоотношения обоих этих структурных элементов.

Среди современных западных социологов нет единства по поводу того, применим ли термин «массовое общество» к реалиям конца XX – начала XXI вв. Большинство полагает, что термин «работает», и использует его при описании постиндустриального общества, меньшинство, и в том числе такой влиятельный социолог, как О. Тоффлер, считает, что «общество третьей волны» (аналог постиндустриального общества) перестает быть массовым, уступая место демассифи-кации. Если массовое общество производит однообразную конвейерную продукцию, то в «обществе третьей волны» технология доросла до уровня, который может учитывать индиви-дуальный вкус. Так, куклы японского производства - часто не просто воспроизведение определенного клише, а имеют индувидуальные отличия (как при ремесленном производстве), и миллионер может купить не серийный кадиллак, а сделанный по его персональному заказу: с помощью программного управления может изготовить из типовых блоков машину по индивидуальному проекту, учитывая вкусы и привязанности.

Важно охарактеризовать исторический подход к элит-массовым отношениям. Теории массового общества лишь обострили проблему элит-массовых отношений, а отнюдь не решили их. Последовательно поставлена проблема историзма правящих групп и элитогенеза в работах ряда российских элитологов. От неисторического подхода к элите, утверждений о вечности и неизменности дихотомии элиты и массы (Моска и многочисленные представители прото-элитологии) мы переходим к историческому подходу, устанавливаем, что термин «элита» в большей мере применим к социально-политической структуре, которая отражает этап формирования гражданского общества, где политический класс вынужден учитывать роль общественного мнения (и в значительной мере зависит от него), где он является таковым не просто потому, что за ним стоит властный ресурс, а потому, что он представляет интересы больших групп населения, то есть где власть носит в большой мере представительный характер, где элитный статус, как правило, является не предписанным (как в случае элиты крови), а достигнутым, благодаря интеллектуальным и другим достоинствам личности, т.е. он все же в большей степени оправдывает термин «элита», чем аристократия традиционного общества, элита крови, где человек, занявший высокий пост, например, монарха, может быть умственно отсталым, не способным к выполнению управленческих функций (если это имеет место в индустриальном и постиндустриальном обществе, то скорее как исключение из правила).

Исторический подход к элите – это не просто привязка элиты к определенному этапу развития материального производства и социально-политических отношений. Это и учет изменений в самой элите, отвечающих историческим потребностям. В частности, потребностям, связанным с самим характером социального, политического, экономического управления. В традиционном обществе был минимум перемен, и для управления достаточна была относительно небольшая элита, которая в минимальной степени требовала элитного образования. В индустриальном обществе процесс управления усложняется, он требует увеличения количественных параметров элиты, рекрутирования в элиту представителей более низких страт общества, увеличения объема знаний, необходимых элитам, следовательно, увеличения и повышения уровня элитного образования. Еще большее усложнение, увеличение управленческих функций происходит в постиндустриальном, информационном обществе. Происходит еще больший численный рост управленцев. Теперь попробуем экстраполировать этот процесс на будущее. Тенденция уже выявилась – все большее увеличение элиты (количественное и качественное, абсолютное и относительно всего населения). А увеличиться она может только за счет неэлиты. И можно предположить, что в количественном отношении элита достигнет объемов, превосходящих неэлиту, следовательно, сам термин «элита» со временем отомрет, поскольку элита по определению - меньшинство общества.

Одним из существенных моментов демократии как раз и является расширение субъекта исторического действия. И это развитие может достичь уровня, когда с поднятием политической культуры населения, развитием демократических институтов размер элиты расширяется, и, наконец, этим сознательным субъектом исторического процесса окажется не меньшинство, а большинство населения. Тогда термин «элита» перестанет быть востребованным. К авангарду общества подтянулось большинство населения. Разве это не есть одна из важнейших целей демократии?

Однако и тезис о полной однородности общества, об отсутствии авангардного меньшинства, страт, различных по степени пассионарности, отрицание любых элит в различных областях человеческой деятельности, элитофобия представляется не меньшим, если не большим догматизмом, чем абсолютизация элит-массовых отношений. Было бы глупым и недальновидным игнорировать различие умственных и иных способностей между людьми. Но не следует и абсолютизировать эти различия, превращать преимущества тех или иных социальных групп в институционально закрепленные привилегии, тем более передающиеся по наследству и ставящие людей в неравное положение, закрепляющие неравные стартовые возможности для личностного развития.

В заключение отметим одну опасную тенденцию, которая складывается в современной России. Существует опасность того, что в России формируются два мало связанных друг с другом мира - мира немногих наверху, разительно отличающегося от мира внизу (различающегося в десятки раз по размерам дохода, по образу жизни, даже по среде обитания). Московская элита живет в престижных районах Садового кольца, вдоль трассы Киевское – Рублевское шоссе и т.п. местах в загородных коттеджах стоимостью в миллионы долларов. Вечером на Кутузовском проспекте для элиты перекрывается движение на 20-30 минут, и тысячи людей обречены ждать, пока кто-то из «слуг народа» соблаговолят отбыть на дачу (см. «Аргументы и факты», № 4. 2005). Дети элиты учатся в престижных частных школах с высокой вероятностью попадания в элитные вузы Москвы (а по желанию родителей – в Гарвард, Принстон, Оксфорд). Они отдыхают на лучших курортах мира, они – обладатели престижных иномарок. Российская элита – олигархи и обогатившиеся чиновники самого высокого ранга (нынешние и особенно бывшие, вплоть до родственников бывшего Президента России) – скупают самые дорогие квартиры в Лондоне, Париже, самые дорогие коттеджи на Ривьере или во Флориде и Южной Калифорнии. Новая российская элита превращается в замкнутую касту. Причем приток аутсайдеров в нее сокращается. Разрыв между 10% самых богатых и 10% самых бедных во много раз выше, чем в процветающих странах Западной Европы. В России это соотношение 1:15; что неприлично для развития демократических стран, не говоря уже о том, что оно чревато социальным взрывом. Причем между элитой и населением с уровнем дохода, равным прожиточному минимуму или ниже его, почти нет буферных групп, могущих сгладить эти контрасты.

В советское время «идейные» журналисты-международники любили писать очерки под названием: «Нью-Йорк (Лондон, Париж и т.д.) – город контрастов». Не будут ли иностранные журналисты писать очерки под названием: «Россия - страна контрастов»?

Известные элитологи А.В. Понеделков и A.M. Старостин не без оснований пишут о феномене элитократии, когда элитные группы не только монополизируют власть в той или иной стране, но все более отдаляются от народа. Их образ жизни разительно отличается от образа жизни народа. Увы, этот феномен можно иллюстрировать на примере постсоветской России. На фоне обнищания миллионов людей элита живет в условиях вызывающей роскоши, причем цинично демонстрирует ее на экранах телевидения. Олигархическая и политико-административная элита живет отдельно от «толпы», не смешиваясь с ней, отгороженная от «простого населения» заборами охраняемых загородных коттеджей, эта элита самовоспроизводится, их дети учатся в элитных частных школах, знакомятся с «равными себе» по статусу, они поступают в элитные вузы, затем с помощью родительских связей получают высокие должности в крупных офисах, в политических, законодательных, судебных структурах, они откровенно (или замаскированно) презирают «неудачников», не имеющих их привилегий. Они редко общаются с «простым населением», они обычно не пользуются метро, а платные автомагистрали, которые скоро будут построены, еще более ослабят и так тонкую связь элиты и массы. Иначе говоря, элита превращается в закрытую самовоспроизводящуюся, и потому, как показали еще Моска и Парето, в перспективе неизбежно разлагающуюся, деградирующую группу (особенно эта судьба угрожает детям и внукам членов элиты). Отсюда - и опасность повторения судьбы боярского, дворянского и иных привилегированных сословий. Похоже, эта элита напрочь забыла опыт трех русских революций прошлого века.

А между тем в России увеличиваются политические риски – и для народа, и в еще большей мере – для элиты. Все постсоветские (как, впрочем, и советские перестроечные) реформы, особенно 90-х годов, сопровождались не улучшением, а ухудшением положения населения. По мере того, как режим становится все более вертикально ориентированным, моноцентрическим, он становится менее эффективным, причем затрудняющим проведение действительно демократических реформ, которые могли бы обуздать чиновничий произвол, к чему призвал Президент в своем Послании Федеральному собранию 2005 г.

Страна фактически разделена на две, почти не соприкасающиеся, части – элиту и массу, на приватизировавших страну олигархов и ограбленный народ, коррумпированных чиновников, живущих по своим бюрократическим правилам, и тех, кто мается в очередях в собесы, на «золотую» молодежь и беспризорников, на министров с «мигалками» и напуганных пешеходов и водителей без «мигалок», на лоснящихся от самодовольства депутатов Федерального и местных собраний и на обманутых ими избирателей.

Хозяйничанье этой элиты привело к деградации экономики, культуры и науки, системы образования и здравоохранения. И самая большая угроза для России (и в особенности для ее элиты) – даже не то, что народ беден и обижен, а то, что он не знает, куда ведет его эта элита, ибо она не имеет позитивной программы, причем народ понимает, что сидение на нефтяной трубе и стабилизационном фонде не возродит Россию, тем более что ее богатства продолжают растаскиваться по оффшорам и зарубежным банкам.

Все более ясно выявляется тенденция потери элитой обратной связи с народом, ее способности усваивать негативную информацию. В отсутствие должной системы сдержек и противовесов, характерных для демократической политсистемы и развитого гражданского общества, при ограниченном публичном контроле бюрократическая элита поддается искушению игнорировать сигналы снизу, преимущественно решая свои партикуляристские задачи.

Перспективы такого положения весьма печальны для самой элиты. Один из возможных вариантов будущего хода событий при падении престижа элиты демонстрируют так называемые «цветные» революции в странах СНГ.

Для российских и других элит СНГ жизненно важно сделать правильные выводы из этих революций. Правящие элиты не должны уповать на высокий рейтинг президента и полагать этот рейтинг гарантией стабильности. В демократической стране правящая элита не должна монополизировать власть и ее атрибуты (включая СМИ), не оставляя шансов оппозиции, сталкивать ее в маргинальное пространство, превращая ее в контр-элиту. Но оппозиция – необходимый элемент демократического процесса. И прежде всего правящая элита должна понять, что низкий, а тем более нищенский уровень жизни «низов» при вызывающей, циничной роскоши «верхов» не может не привести раньше или позже к смене элит. Итак, если правящая элита не сделает необходимых выводов, она рискует перестать быть правящей элитой.



Индекс материала
Курс: Элитология как наука: теоретическая и прикладная элитология
ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН
Становление американской элитологии
Элитология США в XIX веке
Элитология США в XX веке
Элита: Понятие и реальность
Этимология термина «элита» и дискуссии о его применении
Понятие «элита» в социологических исследованиях: операциональный уровень термина
Элиты в мировой политике и процессах глобализации
Элита и правящий класс
Элита и масса, элита в массовом обществе
Элитаризмизм и плюрализм В дискуссии о структуре власти и структуре элит в США
Теории политического плюрализма и их критики
Дискуссия о структуре власти в США
Неоэлитаризм и модели политической структуры развитых капиталистических стран
Особенности дискуссии о структуре власти в США в последней четверти XX – начале XXI вв.
Элитаризм и демократия: Элитарная и эгалитарная парадигмы
Элитаризм как альтернатива демократии
Специфика так называемого «демократического элитизма»
Элита, масса, демократия: поиск оптимума
Элитарная и эгалитарная парадигмы
Все страницы